Девоньки мои - Людмила Лаврова
Тоня отлично помнила, как муж вставал по утрам на час раньше, чтобы помочь со стиркой. Машинки-то не было. Приходилось руками.
Это потом уже муж подарил Тоне стиральную машину.
Счастья было! Чудо техники. И стирает сама, и отжимает. Как же Тоня тогда радовалась…
Знать бы только ей, что всего через полгода Володи не станет. А болячка, которая сожрет его, впиваясь отточенными болью зубами так, что каждый приступ будет чувствовать не только он, но и она сама, не оставит ни единого шанса тому, кого Тоня так любила.
Володи не стало, а дети остались. Они и держали. Цепко, хватко, требуя внимания и заботы. И Тоня жила. Наперекор всему.
Ушла из школы, где проработала столько лет, потому что на зарплату учительницы прожить было нереально. И устроилась работать на рынок. Пусть ненамного, но заработок больше. Да и при продуктах. Дети голодными не сидели.
Сыновья поначалу не возражали. А потом подросли. И Тоня впервые услышала, что она их позорит.
Как? Чем? Понять не могла. Разве работа может быть позором? Она же не ворует, не обвешивает никого. Товар у нее такой, что не обманешь покупателя особо. Да она и не пыталась никогда. Воспитание не позволяло. Начальник ее поначалу крутил у виска, не веря тому, что она ведет торговлю честно. А потом даже зауважал слегка. И, открыв второй ларек, поручил Тоне присматривать за продавщицами. Доверил. Тоня поначалу радовалась, а потом загрустила.
Что толку, если тебя чужой человек ценит, а свои собственные, родные дети ни в грош не ставят? Что она им плохого сделала? За что они с ней так?
Медсестра зашла в палату, поменяла капельницу и легонько погладила Тоню по руке:
– Вам лучше?
Эта мимолетная, скупая ласка от чужого человека почему-то так больно ударила Тоню, что она разревелась горько и безутешно, совсем как в детстве. Медсестра испуганно вскрикнула и куда-то унеслась, а, вернувшись, сделала Тоне какой-то укол, и все вокруг стало ватно-сахарным, тягучим, но, наконец, спокойным. Мысли потекли вяло, еле-еле догоняя друг друга, но так было легче.
– Вам бы поспать.
Этого Тоня очень хотела. Но как объяснишь этой милой девочке, что спать она перестала уже давно. Так, проваливалась на какие-то полчаса, а потом просыпалась, будто и не было этих коротких минут отдыха, и снова думала, думала.
Где упустила она своих детей? Где недоглядела? Как могла не дать их сердцам хоть какого-то тепла, способного согреть такие каменные души?
Сыновья Тони росли отказа не зная. Сначала при отце, а потом, когда его не стало, Тоня решила, что негоже обделять мальчиков, которые и так лишились опоры. Себя таковой она не считала. Что может женщина? Одеть-обуть? Борща наварить на неделю? А поговорить по душам? Ума дать? Мужское это дело. Не женское.
Это теперь она понимала, что нельзя было так. Не готовы были ее мальчики к тому, чтобы остаться один на один с этой жизнью. Старшему – Мите было тринадцать, когда отца не стало, а младшему – всего десять. Сейчас посмотришь на них и не скажешь, что тощими были как цыплята. И так же к матери жались, требуя, чтобы пожалела, обняла, приласкала. Старший раньше самостоятельным стал, а вот младший – Саша, до последнего ластился. В армию ушел, а оттуда совсем другим вернулся. Железным каким-то стал, неприступным. Тоня не винила сына. Мужчина же. Может и правильно, что от материнской юбки отцепился и сам зашагал? Только вот… Не сам. Невесту привез ведь. Оттуда все горести Тонины и пошли.
Она Ингу приняла сразу. Девочка культурная, воспитанная. Бабушка, которая ее воспитала, всю жизнь в школе проработала. Тоня и обрадовалась. Значит, знала, как ребенка воспитать правильно. Да и девочка молоденькая совсем – всего-то девятнадцать исполнилось. Без мамы росла. Вот Тоня и решила, что мать, может, и не заменит, а свекровью хорошей станет. Да и много ли надо? В отношения молодых не лезть, помогать, когда попросят, да лаской, а не окриком ладить.
Только никогда она до этого в своей жизни так жестоко не ошибалась. И понять сразу не смогла, что не так пошло, пока бабушка Инги не приехала погостить на недельку. К тому времени молодые уже где-то с год прожили. Не с Тоней. Квартиру снимали. Но в гости захаживали и к себе звали по праздникам. А тут выяснилось, что Инга ребенка ждет.
Как же Тоня радовалась! Еще бы – первый внук! Старший сын к тому времени уже в соседнем городе обустроился, но семью заводить не спешил. Все сетовал, что денег нет, а бабы все ушлые нынче. Расходов требуют. Тоне такие разговоры не нравились, но сыну она сильно не перечила. Не хотела ссориться. Митя с возрастом перестал походить на отца и стал непонятно в кого – колючий, злой, нетерпимый. Тоня привыкла гладить его по шерстке, чтобы не наживать себе лишних проблем. А может и не надо было? Может, будь она построже – и вышло бы все по-другому? Кто знает?
Так или иначе, от старшего сына Тоня внуков дождаться отчаялась, а тут такая радость. Летала ведь. Как на крыльях неслась домой, чтобы приготовить что-то, отвезти, порадовать. Инга ходила тяжело. Токсикоз донимал. К плите даже близко подойти не могла, а Саша сердился. Оно-то и понятно. С работы домой придет, а там шаром покати – есть нечего. Вот Тоня и взяла на себя эти хлопоты. Сыну – одно, невестке – другое. У нее диета, да и что-то вообще в рот взять не может. Рыбу, например, на дух не переносила.
А Тоне разве сложно? Дети же.
А только оказалось, что никому ее забота и даром была не нужна.
Об этом ей Матильда Яковлевна, бабушка Инги, объявила сразу по приезде.
– Оставьте эти пустые хлопоты, Антонина Ивановна! Все равно, все то, что вы привозите, тут же летит в помойку. Есть это совершенно невозможно.
Тоня тогда просто потеряла дар речи. Ведь не жаловались ни разу. А ее пирожки Инга всегда нахваливала.
– А что было делать бедной девочке? Приходилось давиться вашей стряпней. Она слишком хорошо воспитана, чтобы отказать вам от дома. Все-таки, вы мать ее мужа.
Тоня в тот день ничего не ответила на эти упреки. Да и что тут
