Глумовы - Федор Михайлович Решетников

и поэтому ему давались часто работы не по силам. Проработав на фабрике лет десять в качестве мастерового, Гаврила Поликарпыч за одну хорошо обделанную им яшмовую вазу получил звание мастера и теперь начальствует над несколькими фабричными рабочими. Но одно обстоятельство чуть не погубило Гаврила Поликарпыча. Секретарь конторы гранильной фабрики сказал управляющему, что у мастера Подкорытова есть превосходная вещь – нищий, вырезанный из камня; управляющий приказал принести эту вещь в контору и оставить ее на тот случай, что ее посмотрит генерал, и, без сомнения, Подкорытову выдадут или награду, или золотую медаль. Но через две недели статуи в конторе не оказалось; ее взял к себе управляющий. Это взбаламутило Подкорытова; он пошел к управляющему, тот сказал ему, что он покупает статую за двадцать пять рублей.

– И пяти тысяч не возьму! – сказал Подкорытов.

– Как знаешь. А ты из какого мрамора делал?

– Из своего.

– А где ты деньги взял?

Подкорытов подал жалобу генералу; управляющий потребовал к себе Подкорытова и сказал ему:

– Ты еще смеешь жаловаться? Изволь отправиться на гауптвахту; я покажу тебе, как воровать мрамор!

Заплакал Подкорытов, просидел на гауптвахте неделю, а статуи не воротил.

После этого случая Подкорытов ходил на фабрику только для наживы; он взял себе за правило: «коли начальники воруют, воруй и рабочий»… и в качестве мастера он браковал хорошие камни, возил их к себе домой и покупал для себя горный хрусталь, аметист, аквамарин и другие камни от тех рабочих и крестьян, которые или сами находили их, или покупали у беглых заводских рабочих. Живя в заводах и деревнях, они слышали, что эти камни очень ценные, что за них казна дает порядочные деньги, а иметь эти камни решительно нет пользы тому, кто не знает в них толку. Подкорытов знал, что если крестьянин или рабочий объявит о находке начальству, то ему выдадут деньги разве через полгода или объявят через полицию, что представленный таким-то камень оказался горным хрусталем низшего достоинства, за что и не полагается представившему его денег; или вместо того, чтобы выдать за камни тридцать рублей, выдадут три рубля. Подкорытов знал цену каждому необделанному камню и покупал его с барышом для себя и безобидно для продавцов.

Когда Подкорытов разжился, то передал наблюдение за работами на фабрике другому мастеру, а сам, приходя туда, только шутил с рабочими, в дела не вмешивался и за это все любили его. Впоследствии он открыл мастерскую дома; в ней работали четыре мальчика: выделывали из плит памятники, из мрамора кресты, вырезывали на них стихи и разные разности. А так как он считался в городе за известного мастера, то его заваливали работой; только теперь он предоставил мастерскую в распоряжение своему девятнадцатилетнему сыну Ивану, тоже мастеру.

С Корчагиным Подкорытов познакомился назад тому лет шесть. Приезжал он раз на завод купить мрамора, а в заводе жил его тесть почтальон, часто возивший с почтой мрамор. Этому почтальону Корчагин делал садок для птиц; садок понравился Подкорытову, он разговорился с ним, пригласил навестить его, когда он будет в городе. С этого времени они сошлись так, что Корчагин уже в четвертый раз останавливается прямо у Подкорытова.

Когда вошел Корчагин в избу, в кухне происходило ликование: трое парней, от четырнадцати до 18 лет, сидя за столом в переднем углу, играли в карты, куря воронкообразные папироски; каждый из них что-нибудь говорил, каждый кричал, кривлялся, размахивал руками и хохотал. Посреди кухни парень лет семнадцати, играя на гитаре, отплясывал «Сени» и то и дело подбегал к кухарке, женщине лет тридцати, в ситцевом платье, довольно здоровой, голосистой, которая при каждом подскакивании шалуна шлепала его широкою ладонью то по спине, то по голове. Двое, по-видимому рабочих, сидя на скамье под полатями, ели не торопясь по куску рыбного пирога и сдержанно о чем-то толковали. Весь этот гам, хохот ребят, пляска парня, суетня кухарки, то и дело перебегавшей от самовара к тарелкам, привели Корчагина к тому заключению, что у Подкорытова сегодня справляется какой-нибудь праздник.

– Здорово, крещеные! – сказал Корчагин, войдя в кухню и кладя на лавку фуражку. Один из игравших парней посмотрел на вошедшего, за ним посмотрели остальные; только плясун кружился, не обращая никакого внимания.

– А, Васька Корчагин! – сказал один из игравших и стал играть снова.

– Али у вас бал – черт с печи упал?… Здорово, Плюха, косые глаза! – проговорил Корчагин, подходя к одному из игроков и ударив его по спине ладонью.

– Ты што, таракановская блоха, долго не бывал? – сказал Плюха.

Прасковья Игнатьевна стояла у дверей и не знала, что ей делать. Пока Корчагин здоровался с рабочими Подкорытова, кухарка Федосья увидела ее и, подошедши к ней, спросила строго:

– Ты что?

– Она со мной приехала, – сказал Корчагин. Рабочие Подкорытова захохотали.

– С законным браком! – имеем честь… – галдели они.

Корчагин ничего не сказал на это. Курносова присела на скамейку. Один из рабочих, сидевших на скамейке, спросил ее:

– Ты чья? отколева?

Она молчит.

– Эй ты, долговязый, что у те, у бабы-то, отсох, что ли, язык-то? – Корчагин сердито поглядел на него, а Плюха начал уськать.

– Ты, черномазый, молчи. Не к тебе пришли, не с тобою и знаются. Прасковья Игнатьевна, иди сюда!

Курносова не двигалась с места. Сидевшие на скамейке встали и подошли к Корчагину.

– Видно птицу по полету, кто она таковая! Известно, все эти заводские – мошенники… – проговорил один из них, небрежно набивая махоркой трубку.

– Уж и не говори! где фальшивые бумажки делают, как не в заводах? – проговорил его товарищ, заливаясь горластым смехом.

– Как бы ты был умнее, я бы поговорил с тобой. Ты вот что скажи: пошто вас гранильщиками называют? – сказал Корчагин.

– Вы коли в гости пришли, так должны молчать; а не то подите на улицу, – кричала кухарка.

Несколько времени городские рабочие приставали к Корчагину, но он не обращал на них никакого внимания; они ворча сели на скамейку. Здесь не мешает объяснить следующее обстоятельство: городские рабочие принадлежали не помещикам, а казне, и потому носили форменное платье. В сущности назначение как казенных, так и помещичьих рабочих состояло в том, чтобы работать, но помещичьи рабочие завидовали казенным, потому что они жили в городе, где находилось главное горное начальство, которому можно было жаловаться; с своей стороны казенные рабочие относились к помещичьим свысока, как будто думая, что они принадлежат казне или царю, а не какому-нибудь частному лицу. Кроме этого, у казенных мастеровых были еще такого рода преимущества, каких не было у крепостных, а именно: сын мастерового, обучившись в горных училищах, мог