Глумовы - Федор Михайлович Решетников

миром, Господь милости послал.

Бакин задумался, потянулся, зевнул, а Корчагин подумал: «Взял бы тебя»…

– Я сегодня нездоров, – сказал вдруг Бакин, потирая левою рукою лоб.

Молчание. Стучат маятники часов, поют соловьи и канарейки. Бакин лениво мешает ложкой в чашке.

– Вы не слыхали, что учитель Курносов помер? Он опился с горя… Жена его, хоть и не имеет детей, однако житье ее плохое. Дядю ее вы знаете… – начал вдруг Корчагин, переменив прежнюю манеру разговоров, заключавшуюся в том, что он говорил с Бакиным, как дьячок с архиереем, произнося в нос и нараспев.

– Шла бы работать… Именно работать, сын мой, – прогнусил Бакин.

– Я ее привез сюда. Сделайте такую милость…

– Но… теперь, сын мой… Ты бы обратился к моему управителю.

Корчагина эти слова удивили, потому что прежде он сам давал просителям записки или на имя своего управляющего Стружкова, или на имя какого-нибудь должностного лица. Бакин замолчал, замолчал и Корчагин.

– Правда ли, что нам дадут даром волю? – спросил вдруг робко Корчагин.

– Что?

Корчагин повторил свой вопрос.

– Да… я сам хлопотал об этом.

Бакин встал, стал ходить по комнате. Молчание продолжалось минут пять.

– Еще что? – спросил вдруг Бакин.

– Я крупки привез.

– А! много? – спросил живо Бакин, и глаза его засверкали.

– Не весил.

Корчагин вытащил из-за пазухи платок, развернул его; в платке был сверток бумаги, а в бумаге была баночка, в которой заключалось золото. Бакин взял банку, посмотрел и, сказав: «Только!», ушел в другую комнату. Через полчаса он вышел и сказал Корчагину:

– Фунт с четвертью. А ты сколько заплатил беглым?

– Сто рублей.

Пришел крадучись низенький человек в черном кафтане. Это был управляющий Бакина, Назар Пантелеич Стружков, старый человек, с лысой головой, называемый в городе апостолом.

– Назар, выдай ему полтораста рублей, – сказал Бакин управляющему. Управляющий поклонился и спросил: «Больше никаких приказаний не будет?»

– Нет.

Управляющий ушел. Корчагин стоял; он хотел что-то сказать.

– Ну… мне некогда… я еду.

– Андрей Семеныч, я хотел вас попросить… насчет Курносовой…

– Ну?

– Так нельзя ли ей помочь?

– Приходи завтра! – И Бакин ушел.

– Свинья! – прошептал Корчагин и, сжав кулаки, сердито вышел из комнат Бакина с намерением никогда больше не являться к нему.

– Ну, скотина ваш барин! – сказал Корчагин, встретившись с дворником Петром.

– Не замай: такого барина едва ли где сыщешь, – смеялся Петр.

– «Приходи завтра… мне некогда!» – передразнивал Корчагин Бакина.

Прислуга захохотала, и все наперерыв стали рассказывать, какое, когда и кому Бакин сделал замечание. Корчагина между тем пригласили обедать.

XX

Когда Корчагин воротился в дом своего приятеля Подкорытова, Прасковьи Игнатьевны уже не было. Изобиженная и напуганная работниками Подкорытова, обманутая его дочерью в том, что Корчагин больше не воротится, она надела зипун и вышла на улицу, не сказавши никому ни слова. Поворотила она от ворот налево, прошла несколько домов: попался ей мужчина, сидящий в телеге.

– Дядюшка, а где здесь рынок? – спросила она проезжающего.

– Какой? Здесь четыре рынка: хлебный, деревянный, два сенных.

– Ну, хоть хлебный.

– Иди в переулок. Потом налево в улицу, потом направо.

Поблагодарила Прасковья Игнатьевна мужчину и пошла. Долго она шла, несколько раз останавливалась перед большими домами, глядела на кареты, но до рынка не добралась.

Ноги начали уставать, хочется есть; а кругом все пусто… «Никак я заблудилась?» – подумала Прасковья Игнатьевна и остановилась…

Куда идти? на квартиру? А у кого она ночевала сегодня? как она спросит, когда и фамилии хозяина не знает – кажется, Подковыркин? Вот спросила она одну женщину: где находится дом Подковыркина? – не знает. Опять пошла Прасковья Игнатьевна. Вот поле, какое-то, горка, дом большой, около него солдаты с ружьями ходят. Пошла она к одному солдату робко. Солдат остановился, глядит на нее.

– Чево глядишь! зевай!! – сказал другой солдат и тоже остановился.

Прасковья Игнатьевна поклонилась солдату низко и сказала:

– Не знаешь ли ты, солдатик, дорогу?…

– Знаю… а что дашь?

– Нечего дать-то…

– Две дороги: одна в Сибирь, другая в Рассею. Ишь двери-то! из них в Сибирь ходят, а других ворот из этой долины не полагается, – сострил другой солдат.

– Да мне бы на рынок.

– А! Ну, так иди все прямо, как раз в рынок упрешься.

Прасковья Игнатьевна пошла. Солдаты еще несколько раз кричали ей, но она думала о том, куда бы ей деться: хочется есть, ноги устали.

Разве Христа ради попросить? Но как? «Я молодая… совестно»… Однако она вошла в одну избу, никого нет. Вышла. Вошла в другую, чай пьют. Попросила Христа ради – Бог подаст.

«И от чего это я, дура набитая, раньше не подумала? Он, кто его знает, может, назло… Он и в заводе-то какой-то чудной»… – думала она о Корчагине, идя сама не зная куда. «Это все штуки дяди: ишь, говорит, нельзя»… – И страшно обиделась Прасковья Игнатьевна на дядю.

Вот рынок. Торгаши складываются, запирают лавки, побрякивают ключами и идут домой. Подошла она к бабе, что пряниками торгует.

– Христа ради…

– Сама, матка, Христа ради торгую, – сказала та.

– Тетушка… я заблудилась.

– Где ты живешь?

– Не знаю…

Баба вытаращила на нее глаза.

– Ты беглянка?

– Не…

Подошел солдат.

– Служивый, имай: беглянка!

– Ну их! – И солдат ушел.

– Тетушка, у меня билет есть, ей-богу есть… Пусти ночевать.

– Говорят тебе, сама Христа ради живу.

Рынок пустел. Зашла она в пустое место, окруженное лавками. Присела она на завалинке и заплакала… Стало темно; залаяли собаки, привязанные к нескольким лавкам, застучали палками караульные. Страшно… Уйти бы… «Держи! держи!» – вдруг услышала она и вздрогнула… Сильно застучали палками, громче прежнего залаяли собаки; кто-то за кем-то бежал недалеко… Она крестилась, молилась… Утихло. Отлегло от сердца у Прасковьи Игнатьевны; она начала засыпать… Опять лай… Стало светать; караульные спали, собаки тоже… Крадучись вышла из засады Прасковья Игнатьевна и скоро очутилась в улице. Вошла она в пустой двор; в доме, как видно, не живут; забралась на сенник и там пролежала до сумерек. В сумерки вышла попросить милостыньку; насилу дали кусок хлеба.

– Теперь у меня место есть; только хлебца бы…

Зашла в кухню пятиоконного дома – никого нет, только на столе лежит коврига ржаного хлеба. Она поспешно взяла ее и спрятала под зипун. Входит кухарка с ведром.

– Чево тебе? – крикнула кухарка.

– Места, тетушка, ищу. Работать хочу, – проговорила робко Прасковья Игнатьевна.

– Я тебе… дам место! А под пазухой-то что?

– Ничево.

Кухарка поставила ведро и отдернула полу зипуна. Взглянув на стол, она закричала: «Матушки светы!.. Ой!.. Ограбили!!»

На этот крик пришла толстая барыня.

– Что такое, Агафья? – проговорила она, сжимая губы и растягивая слова.

– Вот, матушка, воровку поймала…