Глумовы - Федор Михайлович Решетников

барином и с пустым карманом, женился на дочери знатного человека в горном мире и был определен горным начальником. Прослужив несколько лет в этой должности, он нисколько не обращал внимания на положение рабочих, требовал, чтобы рабочие не получали даром усадьбы, покосы, провиант, и старался нажить себе состояние посредством тихого общипывания казны. Наконец, бывши за границей, владельцы таракановских заводов уполномочили его на управление своими заводами, и он вышел в отставку, потому что владельцы назначили ему жалованье в 15 т. р. с., господский дом и определенное количество процентов с выплавленных металлов.

До двух часов ночи управляющий советовался с своею правою рукою – приказчиком, как ему лучше принять ревизора, главное, чтобы не дать заметить беспорядков. Приказчик уверял, что адрес, который он подаст ревизору от имени рабочих, выручит их из беды, потому что в адресе рабочие очень радуются приезду ревизора, благодарят его за то, что он дал им хорошего управляющего, и потому вечно будут молить Бога за него.

Среди хлопот приказчик забыл о Прасковье Курносовой. Рабочие с утра до вечера работали на площадях, на улицах, вычищая и выметая все грязное, замеченное приказчиком; несколько каменных домов белили; училище было переведено из столярни в каменный дом; мальчикам выдали по рублю денег для того, чтобы они хоть как-нибудь обулись и повязали шеи платками; везде была суетня; даже бабы, и те суетились, проклиная свою жизнь… Все готовились как к большому празднику.

Вот в это-то суетливое время Корчагин и отправился к столоначальнику главной конторы, которому он прошлого года делал рамы в окна.

– Отвяжись ты с своим паспортом! Никого не велено выпускать из завода, – сказал тот.

– Да ведь баба не мужик; с нее на заводе работы не спрашивается.

– Нельзя.

Корчагин положил на стол пятирублевую ассигнацию. Столоначальник на первых порах не знал что и делать: хочется и деньги взять, а если взять, так надо билет дать, а билеты не велено давать: есть приказ в его столе от управляющего.

– Ну, была не была! только для тебя, Корчагин, делаю это. Да и что тебе за фантазия непременно теперь билет получать?

– Священник просит; а время не терпит: как можно, говорит, скорее посылай мне свою племянницу, – говорил Корчагин столоначальнику.

– Значит, ты его надул?

– Надул.

Ночью Корчагин выехал с Тимофеем Глумовым в город, с ними поехала и Прасковья Игнатьевна. Родственникам их было заказано, что если спросят Прасковью Игнатьевну, то сказали бы, что она пошла третьего дня к приказчику и с тех пор ее не видали, а Корчагин и Тимофей Глумов поехали на ярмарку в спасский завод, находящийся от таракановского в семидесяти трех верстах и принадлежащий тоже таракановским владельцам.

XIX

До города Корчагин, Глумов и Прасковья Игнатьевна ехали сутки. Дорогой везде, где они ни останавливались, жители были перепуганы известием, что скоро поедет в таракановский завод ревизор, расспрашивали их, что-то теперь поделывает заводоуправление и зачем они не дождались приезда ревизора? Таракановцы отвечали на эти вопросы нехотя, отрывочно, потому что они торопились в город. У них были свои заботы, и оба они очень боялись того, чтобы их не нагнали, не обыскали и не воротили в завод. А каждый из них ехал в город с известною целью. Так Глумов вез два куска меди, три полосы железа и разные железные и чугунные вещи за пазухой, кроме того, у него были спрятаны две серебряные ложки, отлитые им в кузнице; а Корчагин вез фунта полтора золота, которое он купил у промысловых рабочих и которое вез теперь известному богачу раскольнику Бакину, внуку того Бакина, который прежде был управляющим таракановскими заводами. Как Глумов, так и Корчагин уже не в первый раз возили золото, медь, железо и чугун в город и никогда не попадались. Однако и на этот раз они добрались до города благополучно. Прасковья Игнатьевна, сидя посредине долгушки, очень рада была своей поездке и не знала, как благодарить Корчагина за то, что он не допустил приказчика надругаться над нею.

Показались новенькие домики с крышами и без крыш, дворы, ничем неогороженные; потом дворы, огороженные плетнем, дощаными заплотами; дома лепились друг к другу.

– Ты, Вася, возьми к себе племянницу-то, – сказал Глумов Корчагину.

– А на твоей квартире разе нельзя?

– То-то что негде. У Потеева-то всего одна конура, а ребят свора. Ведь он птичник, что называется, первый. У него годиц, поди, штук сто.

– Тут тоже ребята; все молодежь. Впрочем, они теперь в мастерской спят.

– Как же мне там?… Нет, я, дядя, с тобой, – говорила Прасковья Игнатьевна.

– Дура! Там и накормят, а у Потеева-то впроголодь.

Прасковье Игнатьевне очень не хотелось поселиться на первый раз в городе с посторонним человеком; она обиделась на дядю, и когда Корчагин остановил лошадь перед пятиоконным деревянным домом и вылез из долгуши, вылезла и она.

– Так на рынке увидимся! – сказал Глумов Корчагину.

– Увидимся. Пойдем, Прасковья Игнатьевна… Однако что это такое? – И Корчагин стал смотреть на окна.

Так как был вечер, то в окнах виднелись зажженные свечи, два окна были отворены, и из дома слышались крики, визг, пляска.

– Никак свадьба? – заключил Корчагин и отворил калитку во двор; за ним боязливо вошла и Прасковья Игнатьевна. Тимофей Петрович между тем уже скрылся в переулке.

Двор большой, по бокам крытый навесом. Налево в доме два окна, имеющие расстояния от фундамента полтора аршина; немного подальше окон парадное крыльцо с полутора десятками ступенек, на которых постлан половик; за крыльцом выходило во двор маленькое окошечко. Против крыльца и окон, у заплота, лежат груды камней, две мраморные плиты, к заплоту поставлены два мраморных креста. Под навесом у задних построек бродят две здоровые лошади, запряженные в заводские долгушки, околоченные фигурально железом и выкрашенные голубой краской. Корчагин обошел крыльцо; за углом дом имеет вид двухэтажного, полукаменного, верхний этаж недавно обшит тесом, в нем два окна, а в нижнем три окна и дверь. Далее небольшая решетка огораживает маленький садик, в котором стояли небольшой простой работы стол и две табуретки.

Все это, кроме двух лошадей, запряженных в долгушки, принадлежит мастеру гранильной фабрики, Гаврилу Поликарповичу Подкорытову.

Подкорытов еще с детства приучался вырезывать на камне что угодно, и работа его до сих пор в славе. Обучись он в академии, из него вышел бы известный художник, но он был казенный человек, сын мастерового; родитель не имел и понятия, что если сына обучить делу как следует, то из него выйдет прок, да и родитель видел в сыне усердного работника, помощника себе,