Клуб «Непокорные» - Джон Бакен

что благотворительность была неправильной. Жительницам Лондона они не пришлись по нраву, потому что они, эти женщины, чувствовали себя одинокими, а сельские женщины пугались их и старались обойти стороной: боялись подхватить от них заразные болезни. Мы с Джулианом решили, что наше дело — заботиться о наших родных и близких, заботиться о наших слугах.

Быть может, не без некоторого ехидства я что-то сказал насчет замечательной программы сельского образования.

— Еще один пережиток, свойственный жителям города! — смеясь, ответила леди.

Сам Гиффен был несколько смущен.

— Я отказался от программы, — сказал он, — как только почувствовал, что она ничего не стоит. У жизни есть своя совершенно здоровая программа, зачем портить ее, внося излишние сложности? Медицина не нужна, пока человек не болен, а эти люди не болеют. Образование — единственное лекарство от некоторых болезней, что порождает современный мир. Но лекарство будет излишним, если вы не установите болезнь. Короче говоря, у меня не хватило отваги продолжить это дело. Учиться мне хотелось больше, чем учить. Вокруг меня целый мир, о котором я знаю совсем немного, и первое, что я должен сделать, это понять мир. И здесь любой деревенский браконьер может научить меня большему, чем я должен был бы рассказать ему, если бы начал давать ему уроки.

— Кроме того, у нас так много дел! — добавила миссис Гиффен. — И дом, и сад, и домашняя ферма, и поместье. Поместье невелико, но за ним нужен глаз да глаз!

Столовая была длинной, с низким потолком и рельефными белыми панелями. Через окна проникали запахи сада и слышалось слабое журчание воды. Сумерки сгущались, и гравюры в рамах из розового дерева становились тусклыми, но оставалось еще достаточно света, чтобы разглядеть картину над камином. На ней был изображен мужчина средних лет, одетый по моде эпохи поздних Каролингов[221]. Пухлые тонкие пальцы одной руки сжимали книгу, другая была спрятана в складках жилета, украшенного цветочным узором. Длинный парик с многочисленными локонами обрамлял тонкое лицо, в котором сохранились остатки прежней юношеской грации. Насмешливые морщинки окружали его рот, в глазах сверкала приятная, но очень-очень мудрая улыбка. То было лицо человека, с которым мне бы хотелось поужинать. Этот человек, похоже, всегда был душой компании.

— Кто это? — спросил я.

— Лорд Картерон, который построил этот дом, — сказал Гиффен, отвечая на мой вопрос. — Нет, не родственник. Члены нашей фамилии — Апплби, они пришли в эти края в 1753 году. Мы с супругой так полюбили Полный Круг, что захотели увидеть человека, который задумал все это. Портрет достался мне не без трудностей при распродаже имущества кафедрального собора в Картероне. Мне пришлось заплатить перекупщику вдвое больше того, что он сам заплатил на торгах. Но зато как теперь весело жить рядом с этим портретом!

Что и говорить, портрет был на редкость обаятелен! Я разглядывал его до тех пор, пока сумерки не скрыли черты лица того, кто был на нем изображен. То было лицо человека, который чувствовал себя как дома в том мире, где ценились учтивость и вежливость. Хорошим другом, подумалось мне, был старый лорд, хорошим другом и превосходным собеседником. Я мог представить себе, как с его губ — твердо и без запинки — слетает изящная строка из Горация. В лице этого человека чувствовалась если не сила, то некая властность. От портрета джентльмена, которого давно уже не было на свете, по-прежнему исходил дух жизни. Гиффен поднял бокал портвейна, направив его в сторону портрета, и мы поднялись из-за стола, как бы приветствуя сотоварища.

Мы перешли в комнату напротив, что некогда была рабочей комнатой Гиффенов, где зарождались важные комитеты и составлялись важные докладные записки. И здесь меня ждал третий сюрприз. Стол, покрытый сукном, и полки из грубо обработанного дерева исчезли. Ныне это место представляло собой наполовину курительную комнату, наполовину библиотеку. По стенам было развешано прекрасное собрание цветных гравюр на охотничьи темы, а под ними, выстроившись в ряд, стояли низкие книжные шкафы фирмы Хепплуайта. Свет лампы отражался от стен цвета слоновой кости, и комната, как и все в этом доме, сияла. Над каминной доской висела голова оленя.

— Я добыл его в прошлом году в Махрае. Мой первый олень, — сказал Гиффен, гордо кивнув в сторону головы.

На маленьком столике лежало множество журналов и еженедельных газет. Полагаю, мое лицо выразило явное удовольствие, потому что в тот момент, когда мое внимание привлекли беззаботные спортивные журналы, хозяин дома виновато рассмеялся:

— Пожалуйста, не подумайте, что все это мы с Урсулой берем для себя. Мы берем это для развлечения наших гостей.

В знак согласия я кивнул головой, но про себя подумал, что среди этих гостей уже наверняка не было доктора Своупа и мистера Перси Блейкера.

Одна из моих многочисленных слабостей заключается в том, что как только я вхожу в комнату с книгами, я не могу удержаться от того, чтобы не просмотреть названиях этих книг. Собрание Гиффена вызвало у меня искреннее одобрение. Там были несколько романистов, с которыми я был уже знаком: мисс Остин и сэр Вальтер, а также восхитительный Марриет[222]. Там была полка с мемуарами и множество сборников поэзии семнадцатого и восемнадцатого столетий, а также серия классиков в прекрасных изданиях Бодони и Баскервиллей и других издательских домов того же уровня. Было много книг по истории графства, а также несколько старинных справочников лекарственных трав и несколько путеводителей. Я был уверен, что двумя годами ранее Гиффену не нужна была бы никакая литература, кроме грязных русских «отрывков из обрывков», и, я точно знаю, он бы никогда не узнал имени Сёртиза[223]. И все же там стояли высокие тома, изданные ин октаво[224], описывающие малоприятные карьеры мистера Джоррокса, мистера Фейси Ромфорда и мистера Мыльной Губки.

Я почувствовал, что несколько сбит с толку, когда вытянул ноги, устроившись в очень глубоком кресле. Внезапно у меня возникло сильное чувство, словно я просматриваю какую-то пьесу. Мои хозяева показались мне автоматами, которые покорно исполняют приказы искусного режиссера, не понимая того, что они подневольны. И пока я смотрел на них, они исчезли со сцены, и осталась единственная личность — этот дом, безмятежный и прочный, глядящий с пренебрежением на наши нынешние ужимки и гримасы и одновременно плетущий суровый заговор вокруг своих обожателей. На секунду я почувствовал гнет, подавленность, нечто такое, чему следует сопротивляться. Но нет. Не было никакого гнета: дом был слишком благовоспитанным и высокомерным, чтобы стремиться к захвату и покорению. Лишь тот, кто был влюблен в