Клуб «Непокорные» - Джон Бакен

class="a">[220] «Высокие мысли и пророческие размышления». Люди, построившие такой дом, жили совсем рядом с иным миром, и о смерти думали без страха. И не важно, кто они были, крестоносцы, елизаветинцы или пуритане, всю поэзию они несли в себе, в себе же несли они свое героическое и великое неземное начало. В них жил чудесный дух, в них жили премногие радости и победы. Однако и они переживали часы черного мрака. Их жизни были сродни нашей погоде, где есть место и буре, и солнцу. Чего они никогда не боялись, так это смерти. Все их земные дни она ходила совсем близко, и была для них слишком привычной, чтобы стать пугалом.

Но Реставрация резко поломала все. Она принесла в Англию язычество — язычество и искусство жизни. Никто и никогда прежде не знал лучше секрета простого и безыскусного счастья. Посмотрите на Полный Круг. В нем нет ни одного темного угла. Человек, который строил его, знал все, что нужно знать о том, как жить… Беда в том, что эти люди не знали, как умирать. И это было, так сказать, единственной тенью на стекле. И тогда они предприняли меры по-язычески: они прибегли к магии. Они так и не стали истинными католиками, всегда и до самого конца они были язычниками, а священника протащили в свою жизнь тайно. Для них он был своего рода страховкой от нежелательной тайны.

* * *

С Гиффенами я снова встретился лишь около двух лет спустя. Майский сезон почти закончился, и я, вырвав день для отдыха, решил провести его на одной из прозрачных рек Котсвольда. Недалеко от того места, где я устроился, я заметил другого человека, который ловил рыбу на противоположном берегу. Я не без тревоги наблюдал за ним, потому что, как мне показалось, этот болван мог испортить мне день. Однако я вздохнул с облегчением, когда узнал в нем Гиффена. С ним было легко договориться, и вскоре мы с ним определили наши, так сказать, сферы влияния.

Мы встретились за вторым завтраком, и я стоял, наблюдая за тем, как ловко он подвел снасть, а затем резко поднял ее вверх и поймал форель. Я с некоторым смущением должен был признаться, что, во-первых, Гиффен и должен был быть рыбаком — а это не соответствовало моему прежнему представлению о нем, и, во-вторых, то, с каким искусством он забрасывал леску. Во время совместного завтрака я заметил некоторые изменения. Он сбрил свою пушистую бороду, лицо его, это сразу бросилось в глаза, стало не таким худым, как прежде, и обрело явный ровный загар сельского жителя. Одежда на нем также была другой. Она была сшита весьма искусно и выглядела так, словно принадлежала именно ему, на нем уже не было неудобных бриджей воскресного игрока в гольф.

— Увлекся я этим делом так, что дальше некуда, — сказал он. — Нынче у меня всего лишь второй майский сезон, а в прошлом году я был всего лишь новичком. Жаль, что я так долго не знал, что такое добрая веселая рыбалка! Место просто благословенное, не правда ли?

С этими словами он взглянул на июньское небо сквозь кроны цветущих каштанов.

— Я рад, что вы занялись спортом, — сказал я. — Даже если вы приезжаете сюда только на выходные, спорт открывает вам секреты сельской жизни.

— В Лондоне мы теперь бываем не часто, — сказал он в ответ. — Мы продали наш дом в Хэмпстеде год назад. Не понимаю, как я вообще мог вытерпеть это место! Урсула того же мнения… Сейчас я бы не уехал из Оксфордшира даже за тысячу фунтов. Какой чудесный запах! Чувствуете? Это боярышник. На прошлой неделе этот луг благоухал, как рай! А вы знаете, что Литен — довольно странная личность?

— Почему вы так решили? — спросил я.

— Как-то он заявил мне, что эта деревня в июне месяце навевает на него печаль. Он сказал, что загородная жизнь слишком совершенна для падшего человечества. А я считаю, у него с головой что-то не в порядке. Вы-то видите в его печали хоть какой-то смысл?

Я знал, что имел в виду Литен, но понял также и то, что понадобится слишком много времени, что втолковать это собеседнику.

— Мне здесь тепло и хорошо, здесь я счастлив! — продолжил он. — Раньше я часто говорил о жизни рядом с природой! Болван! Разве я знал, что такое природа? А теперь… — Он замолчал, чтобы перевести дух. — Господи, да ведь это зимородок! — воскликнул он. — В нынешнем году я вижу его всего лишь во второй раз. К сожалению, в наших краях они становятся редкостью.

«В наших краях» — мне понравился эта фраза. Значит, Гиффен все больше и больше становился сельским жителем.

День мы провели хорошо, не сказать, чтобы сверх удачно, но удовлетворительно. Гиффен уговорил меня поехать с ним в Полный Круг на ночь, заверив в том, что утром на узловой станции я смогу сесть на ранний поезд. После этого мы выкатили из зарослей сирени маленькую двухместную машину, и он провез меня четыре мили в благоухающих сумерках, где в каждой заросли пели соловьи. Когда мы доехали до дома, я переоделся в фланелевый костюм Гиффена в спальне, выходящей окнами на озерцо, где плескалась форель, и я помню, что на душе стало так легко и весело, что я даже засвистел какую-то мелодию. В прелестном доме мне показалось, что все еще дышу воздухом весенних лугов.

Первым большим сюрпризом для меня стал обед. Он был восхитителен, — приготовлен просто, но прекрасно, с тем превосходным качеством продуктов, его составлявших, которое является честью и славой любого загородного дома. Также подали вино, которое, я уверен, было свежим. Гиффен поставил передо мной бутылку крепкого кларета, а затем бутылку более чем приличного портвейна. Вторым сюрпризом стала хозяйка дома. Ее одежда, как и одежда супруга, по идее, также должна была претерпеть изменения. Однако я не был в этом уверен, потому что не заметил, во что она была одета, и я отметил это весьма ясно, когда мы виделись в последний раз. Более значительны были изменения, что коснулись ее лица. Я впервые понял, что она красива. Контуры лица смягчились и округлились, в глазах ее царил чарующий покой, совсем не похожий на прежнее беспокойство. Она выглядела довольной — бесконечно довольной.

Я спросил ее о домах для матерей. Она весело рассмеялась:

— Год я провозилась с ними и отказалась! И матери, и персонал не ладили с сельскими жителями. Сегодня я готова признать свою ошибку, признать,