Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Психолог?
Лагода вполне искренне развеселился, обнаружив в смехе длинные, выдающиеся резцы.
– Психолог, психолог, только особого свойства психолог. В Вашем духе. Достоевский отдыхает, – по-русски описал лектора Лагода. «Вот и волчий оскал глобализма», – о своем, наметил фразу писатель в Балашове. Он заложил визитку в задний карман брюк. Депутат проследил взглядом путь карточки с его титулами.
– Удачи. Филь глюк[88], – завершил он журфикс с писателем и тот увидел его спину. Кайа пошла за Лагодой, рядом с ним. Они продолжили беседовать. А он – на обед, а оттуда – семинар к тому, у кого отдыхает Достоевский.
Только на вокзале, в ожидании поезда в Кельн, перед Игорем открылась вся глубина той пропасти, в которую он заглянул, придя на семинар «психолога». Бездна. Урсула с ее Кукисом – крохотная, мышиная нора в сравнении с бездной. Без-дна… Позд-но. Пост-дно? Поезд. Поезд – не избавление.
В вагон первого класса Балашов зашел первым. До отправления поезда – двадцать минут. Игорь откинул кресло, а на глаза положил рукав демисезонного пальто. Если собрать вместе все, что произошло, выходит так. Он подписался под тем, что станет автором книги о том, как будут разламывать через колено хребет России. А заодно и под тем, что он признаёт Россию агрессором, а себя – человеком из команды злейшего врага власти в России. Вот и о выделении его телу хранителей уже речь. И это не все. Он теперь ни больше ни меньше, а лицо, посвященное в план заговора. Он – заговорщик! Да, это пока только крошки со стола, но кому потом это докажешь? Петрову с Бошировым? Идиот! Слабак. Ну отчего жизнь устроена так, что стоило подумать о возвращении в Москву, и появились вот эти… спасители? Отчего, и своими руками! «Хорошо, а если зайти с другой стороны?» – попытался успокоить себя Балашов. Сам он, для большой литературы – это сюжет? Есть потенция на персонажа, на героя? Писатель, эмигрант, тихий человек, уставший от войн и столкновений, как раз и становится из-за своей тихости и усталости глашатаем беды и ее соавтором. И в огромном циклопическом глазе истории он заслонит Кальтенберга. Память воскресила Пустынника. Бесконечно полое тело. Двадцать лет – это путь от Смертника смертников, от Белого Смертника, от того Смертника, чей интеграл – Джинн моста, к Черному Смертнику, у которого нет интеграла, а есть бездна. Пустынник – герой романа в той особой точке истории, вокруг которых брался интеграл. Смерть как единственный способ продолжения одухотворенной жизни. А теперь возник «Психолог», возле которого Достоевский отдыхает со своей комнаткой с пауками. Не он ли тот герой, к которому Игоря подвели Урсула и Кальтенберг, как некогда к Пустыннику привели Маша, Логинов, Миронов? А Кальтенберг? Все-таки персонаж? Мастер интриги? У него белые, в веснушках, ладошки. В нетерпении от пришествия собственного величия он хлопает ими по коленкам по-детски. Нет, тут не история, тут интрига. В шекспировском сюжете интрижка может погубить страну. В пушкинском – нет.
Так попытался писатель в Балашове оправдать произошедшее его путем к новому сюжету, к новому герою, а только хитрая эта сущность – творческая сущность облегчения Игорю, ему самому, целиком, никак не принесла. Совесть выше свободы творца? Круг за кругом он возвращал творческую мысль к исходной точке. К себе.
– А ты сам, Игорек, чем не герой? Двадцать лет назад лично к тебе явился Смертник в форме старого еврея, оказавшегося афганцем, и едва не забрал к гуриям. Потом допросы, расспросы, минутный интерес журналистов. А Смертник исчез. Он исчер, а вместе с ним – длиннополое тело тоже исчезло. Шар земной оказался плоскостью Европы, карета судьбы – тыквой, Машу сменила Урсула, героя – миролюбец Балашов. Балаше́в. Еврорусский. Так его однажды, незадолго до своего возвращения в Москву, предопределила Маша. «Еще чуток, еще чуточка, и ты окончательно превратишься в еврорусского», – бросила в него дротик нового слова она, и отчего-то стало больно. Это было короткое время, когда они расстались и уже перестали собачиться по любому поводу. Тем больнее уколол дротик. Пусть слово новое, а понятное. И очень больно. Потому что он знал и знает – неправда, он никогда не станет еврорусским. Однако именно вот такого еврорусского Балаше́ва захотел заиметь в нем Кальтенберг. Еврорусского направил к новому Смертнику аккуратный и точный бильярдист-европеец Лагода. И вот семинар. Бездна…
…Игорь на десять минут опоздал на семинар. Виновата была Катя. Дочка дозвонилась ему из Москвы в перерыве после обеда, когда он как раз собирался к «психологу». А Кате приспичило поделиться с отцом девочкиными новостями и некоей неприятностью, мелочью в сравнении с глыбой, которая навалилась на него самого. Он едва вслушивался в жалобы дочки на маму, которая в Москве изменилась к ней и требует от нее невозможного, раздражается то и дело, все время на «подрыве». А уж на рассказ Кати о каких-то девочках, о том, что кто-то ее не пригласил на день рождения на Патрики, кто-то ей не позвонил – на этот рассказ Игорь вообще не обратил внимания. Он то и дело глядел на циферблат, а когда увидел, что рискует пропустить «психолога», то совершил глупость. Он перебил Катю и выговорил ей, что заботиться следует о важном, о мире, который трещит по швам. Пусть об этом поведает своим подружкам с Патриков, пусть их просветит, чтобы очнулись – война вокруг! И вообще, какие Патрики? Есть Патриаршие пруды, есть Мастер, есть Маргарита. Хватит детского бабства. Мама права… Катя в долгу не осталась: «Что, рудаки, сговорились? Типа ты Мастера изображаешь, а она – Маргариту? А мне жить права нет. Я про войну больше вашего знаю, вот меня за это не позвали, аршлохи. Пока ты отсиживаешься, мирный типа, шрайбер. Задолбали, эгоманы. Шайсе». И бросила трубку, что Игорь, положа руку на сердце, принял с облегчением и побежал на семинар. Конечно, с облегчением – оказывается, дочь знает о Мастере! Вообще здорово!
Крепкий молодой охранник, ознакомившись с аусвайсом, забрал телефон в ячейку и пропустил за массивную дверь. «Из дуба, что ли?» – подумалось Балашову. В помещении собрались около двух десятков семинаристов. Преобладали мальчики, молодые люди. Они сидели в свободных позах, как на лекции в нынешних колледжах. Планшетов и мобильных, впрочем, не было ни в руках, ни на коленях. Не было ни парт, ни столов, только стулья. Лектор тоже восседал в офисном кресле, возле двери, спиной к вошедшему, лицом к слушателям. К Игорю он обернулся. Он был необычно широк в плечах, в
