Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Вы молодец. Не лицемер. Собственно таким и должен быть серьезный писатель. Я с вами солидарен, государства в переходные времена без твердости не удержать. Даже без жестокости, так я вам заявлю, – добавил Кальтенберг и хлопнул себя по коленке.
– В том-то и дело, что мы с вами это понимаем. Поэтому мы должны сохранить в России действенную власть. Значит, нам предстоит убедить Запад, что мы сможем быть хорошей властью.
И после такого введения Кальтенберг принял Балашова в «свои». Он встал и сам понес Игорю стакан с виски. И, подсев рядышком на диван, изложил свои виды на ближайшее будущее. Выходило так. Неудача русской армии под Чугуевым – это не случайность военной кампании, а начало истребления агрессора. Через несколько дней в Москву полетят телеграммы с плохими известиями о положении на фронтах. Но гораздо больнее окажется другая пилюля (тут Кальтенберг снова похлопал себя по колену, но не с силой, а ласково, поощрительно, как гладят затылок любимого пса) – будет раскрыто и показано всему миру страшное преступление русских военных. Это будет хлопушка, но хлопушка погромче «боинга»[87]. Все мировые СМИ забудут про все остальное и долго будут обсасывать только это. И тогда будет запущен серьезный механизм суда над режимом. По-взрослому будет такая машина запущена. Гильотина над шеей режима. А теперь внимание, Игорь Валентинович. Укры и поляки захотят, чтобы это был суд над Россией. Для немцев тоже есть такой соблазн. У них свой расчет – вину Германии и ее Нюрнберг им бы взять и заместить виной России и ее Нюрнбергом. Над ней Нюрнбергом. Логично и даже архилогично. А наша с вами одна из задач, Игорь Валентинович, – не позволить им этого – судить не им, а нам, и не Россию, а режим. Россия – это… (Кальтенберг запнулся) – это, типа, мы и есть. Вам доступна моя логика?
И не дожидаясь ответа, он продолжил. Он рассказал разное, называл фамилии и организации (Балашов их забыл в тот же миг, как услышал). Но когда Кальтенберг закончил с объяснением, Кайа дала Игорю на подпись бумагу. Бумага была о неразглашении. Балашов подписал, будучи погруженным в распутывание мысли, которая опутала мозг, – что же совершат русские такое ужасное? За что им положен Нюрнберг? Разбомбят атомную электростанцию? Разрушат плотину на Днепре? Но зачем? Если русские хотят занять территорию, то зачем? Если они хотят свергнуть нынешнюю власть в Киеве и отвратить Украину от Запада, то тем более зачем? Во что Игорь не верит, да и Кальтенберг, судя по всему, тоже не верит, так это в то, что в Москве правят злодеи, задумавшие Украину уничтожить. А, главное, если известен какой-то план русских, то почему он не объявит об этом заранее, не предупредит, не опубликует, не предотвратит?
Кальтенберг по-своему истолковал замысленность своего собеседника, его растерянный вид. Так и должен выглядеть обычный человек, которому было дано соприкоснуться с великим. Такой человек и должен выглядеть пришибленным. Тем более, если этот человек чувствителен к явлениям большого исторического размаха, если этот человек – писатель. Дмитрий Кальтенберг был немногим старше писателя и испытал к нему в тот день нечто вроде симпатии, которую готов выразить в опеке. Не деньгами, но советом.
– Игорь, сегодня отдохните. Подышите нашим столичным воздухом. Попишите, наконец. И обед с ужином не пропустите. Сегодня на конференции день проточный, он для общих разговоров, чтобы гости друг к дружке попритерлись… А мы к ним еще раз присмотримся. Вдруг тут кто-то лишний? Нам лишние не требуются на корабле современности. Завтра с самого утра – другое дело. Вот с утра – обязательно. Там уже не до воздуха. Завтра послушайте внимательно то, что скажет Лагода. Вот герой европейский. Тип. Присмотритесь. Знаете его? Нет? Кайа, позаботься, подведи Игоря Валентиновича к нашему германскому депутату Европарламента. Выходец, кстати, из России. Но не это основное. Основное – это то, что он не по-русски подвижен и системен. Не случайно ему европейцы поручили юридическую подготовку настоящего «русского Нюрнберга».
– Подведу, если это надо, – отозвалась латышка без энтузиазма. По ее мнению, Кальтенберг и так уделил писателю слишком много времени и, главное, выделил на это чрезмерное количество энергии.
– Вы сами выйдете к участникам для приветствия?
– Возможно… Дмитрию Кальтенбергу было не по душе, когда его помощница пыталась им управлять. У олигарха в отношениях со всеми без исключения людьми, его окружавшими и окружающими, имелись четкие «красные линии», за которые эти люди не должны переступать. Он себе так и представлял свою вселенную – всю состоящую из таких линий, а себя самого – существом, которое в первую очередь не позволит это делать. Любыми методами. «Красных линий» для него самого это существо, однако, не признает. Потому что это сверхсущество…
Балашов с радостью последовал совету берлинского опекуна и устроил расслабуху. Он пропустил весь первый день заседаний, но не обед. Впрочем, после обеда он вернулся в номер, выпил и ужин пропустил. В номере расслабуха закончилась сама собой, после того, как взгляд упал на программу семинаров завтрашнего дня, которую передала Кайа. Бумага напомнила о другом документе. Зачем он подписал его? Какого черта неразглашение, какого черта вот эти семинары, эта большая политика? Он писатель, а не Чемберлен, не Вилли Брандт и уж точно не Штирлиц. Почему бы Кальтенбергу с ним не побеседовать о литературе, о его книгах? Он же должен интересоваться литературой, если решил управлять судьбой русской! Какого черта тогда он подсовывает в литературные герои какого-то депутата? Только потому, что он – депутат и ловок в составлении европейских казусов? Вот от этих вопросов Игорь и спрятался от Кальтенберга с помощью минибара, в который чья-то заботливая рука поместила полулитровую бутылку виски «Таламордью».
Рано утром, несвежий, Игорь появился на заседании. И снова, снова этот Нюрнберг. Мероприятие вел Лагода. Невысокий, моложавый, едва начавший полнеть мужчина обладал благодушной улыбкой, не сходившей с гладко выбритого лица, мягким баритоном и способностью вести рассказ ровно, с расстановкой и при этом не нудно, а по-свойски, как будто давно знакомым людям дома, за ужином. Он одинаково легко говорил по-немецки и по-английски (как-никак выпускник колледжа Грюнберга-Стара), но к слушателям, которых собрал Кальтенберг, он обращался по-русски.
«Еврокомисия поручила нам подготовить законодательную базу для изъятия
