Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

с евреями мирился. Стоять… Что ты сказала, зеленоглазая моя? Подключить систему Крамаря? Молчи. Я тебя услышал, я тебя запомнил, красава. Вот теперь закончим на сегодня. Мои парни свяжутся с вами. С каждым свяжутся. Зарубите себе на ваших нежных носиках, мои каштанчики, – украинство есть подвижность, это предприимчивость, это успех, это победа. Сгнокайте, губастенькие мои, самое большое русское вранье – это что время непрерывно. Время – это миг, это импульс, это шанс. Его нужно поймать и на нем мчаться, не думая, в рай или в ад. Времени нет, есть герой. И выбор. Вы должны быть с победителями. Не будьте с лузерами – не станете лузерами, трюфелечки вы мои…

«Психолог» завершил свою сессию в стиле сейлс-менеджера по продаже посуды или постельного белья и собрался выйти, но задержал на Балашове странный фосфорицирующий глаз.

– А ты что? Ты же тоже за Пушкина, так? Ты же не из этих…

Балашову хотелось возразить, напомнить, что Маяковский уже предлагал сбросить Пушкина с парохода современности, только сам застрелился. Но он промолчал. Не по себе ему стало, ох как не по себе.

– А, так у тебя возражение? Валяй, мой русачок. У меня минута. На тебя.

Человек незаметно, мгновенно, переместился во времени и оказался перед Игорем, едва не наступив на носки ботинок.

– Почему «Глобаль Тор?» – спросил Игорь, хотя совершенно не собирался ничего спрашивать.

– Ты сказал, что движение – это смерть. Ты казачок засланный, так твою растак. Нет, ты – засланный пушкинист, – тихо и ясно произнес он на чистом русском, без примеси мягкой украинской шипячести.

– Я это сказал? Это ты сказал, – прошептал и Балашов. При приближении к нему этого инородного тела некий счетчик Гейгера, счетчик атомов опасности незаметной и явной, защелкал и зашкалил. В солнечном сплетении Игорь ощутил зуд – либо бить, либо бежать. Бить – это бить в сталь. В сейфовую дверь, за которой нет ничего. Бездна. А бежать – это плестись на вялых коленках от катка, оснащенного двигателем «Леопарда». И видится крест на холодном металле.

– Да, это я подумал, а сказал ты, пушкинист ты наш, русачок ты тепленький. Мои парни тебе звонить не будут. Тебе позвонит Яго. Жди и помни. Яго – это я. А «Глобаль Тор» – потому что «Глобаль». У вас все должно быть планетарное, а мы будем нигде и везде, во всем. Даже у тебя в мозгу, в сознании. Вместо твоего сердца. И Пушкин скоро послужит нам. Да, да, дывысь. Еще как послужит… Он в умелых руках – бомба в мозгу у таких, как ты. Все, к чему ты привязан, делает тебя зависимым, пушкинист. Искусственный интеллект уже нашел сто способов взорвать такую бомбу. Жди. Как там ваш дипломат писал – молчи, скрывайся и жди взрыва… Жди, мой каштанчик.

Балашов не отрывал взгляда от шрама, пересекающего глаз. Пуля? Тогда у катка не должно быть мозга. Но мозг есть. Что тогда?

Яго поднес к здоровому зрачку оба указательных пальца и выкинул их в Балашова, коснулся ими ключиц. Игорь понял жест – «я слежу за тобой». Он хорошо запомнил тот жест. Он всего человека так запомнил, как немногих помнит. Так он помнит Пустынника. Дыхание помнит, помнит кожей лица, клетками эпителия, которые давно должно было смыть время. А они помнят, как их касаются молекулы Смерти. Это не запах. Это – как в детстве, когда губами прикоснешься к лезвию бабушкиного стального ножа. Нож наточенный, опасный, запретный…

Оказавшись в коридоре, получив свой телефон, Игорь в холле уселся в кресло и в волнении позвонил Кайе. Попросил о срочной встрече с ее шефом. Невозможно. Занят. День – по минутам. Тогда – с ней? С чего такая срочность, герр Балашов? Игорь постарался объяснить, что на семинаре говорились такие слова, которые с замыслом Кальтенберга никак вместе не вяжутся. Но ведь этого «психолога» должен был утвердить именно Кальтенберг? Но латышка перебила Балашова – по телефону только бесполезные идиоты обсуждают такие дела. Так он же как раз просит о встрече! Нет времени. Успокойтесь и делайте свою работу. Пишите. Кайа сбросила звонок и больше не подходила. Игорь вскочил с мыслью немедленно отправиться на поиски Кальтенберга и тут-то натолкнулся на Урсулу… Произошла та самая сцена. Но что ему ее Кукис после Яго! Поэтому и свернул, поэтому оставил без ответа. Не до них. Снова выбор на пути, который обозначен Кальтенбергом. Хотя, быть или не быть, разве это выбор? Быть или не быть душе, вот выбор? Писать или не писать, брать на себя ответственность сотворения образа или нет? Вот выбор между разными видами предательства и одновременно разными формами личного героизма. Как это у него вышло – движение – это смерть, но за ним будущее. А жизнь – это косность, за ней будущего нет.

Поезд готовился к отправлению в Кельн. В вагоне запустили прокачку теплого воздуха, и стало жарко, как в сауне. Но Балашов не стал скидывать со лба, с носа плотный рукав. Тем временем в кресло поблизости уселся кто-то тяжелый и влажный, как туча. Балашов очнулся от прикосновения увесистого предмета к шее. Скинул рукав с лица. Над собой он обнаружил огромную шерстяную массу. Он вздрогнул. Масса сгинула. Масса оказалась бородой. Открылось лицо. Гигантский палец отчалил от балашовского уха.

– Мой дорогой, с вами все в порядке? Аллес ин орднунг?

Игорь вздохнул. У него все в порядке? Разве?

– Вы лицо накрыли и бормотали под пальто. Вдруг у вас жар? По-русски, апропо, бормотали. Времена сейчас не лучшие, все подозревают в русских шпионов.

Балашов сосредоточился. Что он мог наговорить?

– Вы говорите по-русски? Вы украинец?

– Не беспокойтесь. Я не говорю, я только понимаю. Чуть-чуть. Я могу отличить русский от украинского или польского. В Афганистане кого только не было.

Услышав про Афганистан, Игорь ожил и вступил в разговор с соседом. Ему для этого пришлось отодвинуться, вжаться в стекло, так тот был велик телом. Небольшим поворотом головы сосед легко сумел бы бородой стереть пыль с носа собеседника. Добродушный, разговорчивый немец. Рядом с ним Игорю стало спокойнее и легче. Тут и поезд тронулся.

Глава 15

Абдусалам атакует Кундуз и представлен Черному Саату

Кундуз. Март – апрель 2022 года

В ночь Абдусалам, его младшие братья Абдувалид и Дододжон, а с ними семеро молодых узбеков покинули кишлак, спустились по тропе до дороги, которая уже лет эдак двести как протоптана тысячами босых пяток, сандалий, кроссовок, берцев. Эта дорога