Пир победителей - Николай Борисович Макаров

ещё!» Ну ладно, они играют, я мою посуду. Потом пошли в магазин, я спрашиваю: «Для кого мы сейчас будем всё покупать?» И тотчас сам себе отвечаю: «Конечно, для папы, для кого же ещё!» Задумались и всё поняли. Теперь спрашиваю: «Кто будет мыть посуду?» Мгновенно отвечают: «Мы, кто же ещё!» Вот тебе и вся педология.

И это точно. А то эти бесконечные дискуссии, нужна нам педология или не нужна. Конечно не нужна. Нас как-то без неё воспитывали, и ничего, нормальными людьми выросли. И наказывали нас за дело, чтобы навсегда усвоить, что хорошо, а что плохо. А то, видите ли, нельзя ребёнка никак наказывать.

– Кого не наказывают родители, того наказывает жизнь.

– Попробуй, скажи это сторонникам педологии, враз заклюют.

Да, май тридцать шестого, счастливейшее времечко, страна на подъёме, быт обустраивается, жизнь всё лучше и лучше. Уже полтора года, как убит Киров, но ещё не арестовывают и правых, и виноватых, и будущее дело Тухачевского пока в стадии первичного брожения. Мировые тучи где-то там, на горизонте, и темами дискуссий ещё служат не карательные меры, а нужна ли нам генетика в виде вейсманизма-морганизма или нужна ли нам эта самая педология, особенно теперь, когда её главный защитник Луначарский вот уже третий год в гробу.

Семейство Драчёвых – отец, мать и две дочки – едут в новые места работы, тревожась, как там будет, в этой Монголии, которую поневоле побаиваешься, памятуя о монголо-татарском иге.

– Или взять случай с корками, – подкинул дровишек в разговор Павел Иванович. – Как начнут из хлеба мякиши выедать, стыдобища, особенно при людях! А корочки с презрением отбрасывают.

– Зажрался народ, – согласилась Мария Павловна. – Давненько не голодал. Вот будет, не дай бог, война, они эти корочки с любовью вспомнят.

– Так уже исправились. После моей педологии.

Исправил Павел Иванович это дело следующим образом. В очередной раз, когда сели обедать, он сразу сказал: «Мякиш ешьте, а корочки ни в коем случае. Корочки – самое вкусное, и вся польза хлеба в них. Так что, вы корочки мне откладывайте, а я вам свой мякиш». Первой не выдержала Геля. Ната ей: «Гелька, ты что! Папа же сказал, корки ему». А она: «Ну вот ещё! Я тоже хочу самое вкусное и полезное». Тут отец усилил педологию: «Ни в коем случае! Детям положено есть мякиш, а корочки только взрослым». Тогда и Ната стала с корочками есть: «А я уже взрослая, мне уже в этом году двенадцать будет». Так они обе и перестали мякиш выковыривать, а корочки отбрасывать.

То же самое с пирожками и пирогами. Завели моду разламывать пирожок надвое, начинку съедать, а кончики отвергать, или в пироге серединку съедают, а краями пренебрегают. Мать возмутилась:

– Зачем же я стараюсь, стряпаю! – И стала им отдельно начинку класть, а отдельно – испечённое тесто. Подействовало.

Педология, о которой шла речь, появилась в девяностые годы девятнадцатого века в Америке, и вскоре по всему миру раструбили о рождении прогрессивного направления в педагогике. В России в её пользу высказывались даже такие светила, как Бехтерев и Россолимо, а вот академик Павлов и его соратники восприняли новомодное течение в штыки. Но после революции на мнения Павлова махнули рукой и стали насаждать педологию повсеместно. Рьяно старался нарком просвещения Луначарский, называвший педологию детоводством. Его стараниями в Москве при Российском психоаналитическом обществе открыли Дом ребёнка, а самыми рьяными поборницами новомодной науки стали жена Отто Шмидта Вера Шмидт и в особенности психоаналитик Сабина Шпильрейн-Шефтель. С конца двадцатых обе фурии развернули активную деятельность по внедрению новейших методик воспитания детей в духе идей Зигмунда Фрейда, основанных на сексуальном влечении и влечении к смерти.

Бездетные семьи и знать не знали педологических забот, а вот те, кто воспитывал детишек, сталкивались с этой бедой, особенно когда дети шли в школу, где стали постоянно проводиться психологические тестирования на выявление тех или иных отклонений в детской психике. Родителей вызывали на собеседования с психоаналитиками, которые внушали, что на детей нельзя оказывать давления, нельзя говорить «нельзя!», а надо всё подробно объяснять, что нельзя, а что можно, что хорошо, а что плохо, и не так, как в известном стихотворении Маяковского, а по системе аргументирования. Мария Павловна с её жёстким сибирским характером непреклонно возражала, что у её дочерей нет никакого сексуального влечения к отцу, и въедливые педологи тщетно внушали ей, что оно есть, только его надо выявить и ни в коем случае не пресекать, а объяснять девочкам, что их родитель самец, обладающий такими и такими отличиями от самок, а в будущем его место займёт другой самец – муж, а также другие самцы, ибо одним мужем нельзя ограничиваться, иначе это сильно навредит психике…

Словом, много подобной белиберды навязывалось бедным родителям. И Павлу Ивановичу ещё повезло, что в семье одни дочки, иначе и его мучили бы теориями о подспудном сексуальном влечении сына или сыновей к матери, а он бы переживал, что не может взять и грубо послать педологов к чёртовой матери, поскольку он человек воспитанный, деликатный, и подобные проблемы привык решать вежливо и доказательно, а грубость это никак не аргумент.

В отличие от него Мария Павловна не выдерживала и срывалась:

– Послушайте, отстаньте от меня со своими сексуальными влечениями. И тяги к смерти у наших детишек не наблюдается.

– Э, милочка, – возражали ей, – вы просто наблюдать не умеете. Дайте вашим дочерям бумагу и карандаш и попросите нарисовать гроб с покойником. Если они станут увлечённо рисовать, это уже звоночек.

– А если пошлют меня куда подальше?

– Заставлять нельзя, но мы вам тогда посоветуем провести другой эксперимент.

– Не буду я над своими детьми экспериментировать. Они ещё подумают, что мамаша у них ку-ку.

– Стало быть, вы отказываетесь внедрять прогрессивные методы воспитания?

– Отказываюсь.

– Что ж, придётся вас взять под контроль. А скажите, пожалуйста, в какой мере ваши дочери проявляют интерес к своим половым органам?..

– Полагаю, в гораздо меньшей, чем вы к своим.

– Э, милочка…

И вот наконец весной тридцать шестого года что-то зашевелилось в лучшую сторону. Появились какие-то новые специалисты по психоаналитике, которые стали проводить дискуссии, нужна ли нам педология и не является ли она буржуазной лженаукой. Родители воспрянули: «Конечно является!» Даже не верилось, неужели рухнет иго педологов-детоводов? А когда семейство Драчёвых встало перед фактом перемещения из уютного Новосибирска в неведомую Монголию, одним из аргументов в пользу такого переселения стало: «Быть может, до Монголии педологическая рука не дотянулась?»

И вот они хоть и с тревогой, но и с