Пир победителей - Николай Борисович Макаров

– Не перебивайте, пожалуйста. Говорили в целом об обстановке на фронтах. Иосиф Виссарионович считает, что фронты стабилизировались, и, несмотря на то что успех в битве за Москву развить пока не удалось, как хотелось бы, впереди нас ждут новые успехи, и беспокоиться не о чем.

– Радостно слышать.

– Вот. У товарища Сталина родилась идея создания новой боевой награды. «За воинскую доблесть». Но не медаль, как «За отвагу» и «За боевую доблесть», а орден. Чтобы при взгляде на него сразу было видно человека, проявившего героизм именно на нынешней войне.

– Это очень мудрое решение.

– Несомненно. Орден двух степеней. Первая степень подвесная, вторая – винтовая. Вот, собственно, и всё. Желательно завтра получить эскизы.

– Слушаюсь! Разрешите идти?

Вернувшись в дом на Красной площади, Драчёв сразу же вызвал к себе Кузнецова и Дмитриева.

Александр Иванович Кузнецов родился в Петербурге в семье известнейшего портного-закройщика, окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества, работал зарисовщиком моделей, в Гражданскую воевал на Польском фронте, потом снова стал художником-моделистом. Павел Иванович привлёк его к себе на работу, и с недавних пор Кузнецов исполнял в техническом комитете Главного интендантского управления должность старшего художника. Приятная для Драчёва Фамилия, памятуя о том, что Павел Иванович стал Повелеванычем ни где-нибудь, а в конторе «Губкин-Кузнецов и Ко».

Сергей Иванович Дмитриев уже давно работал в техкомитете, именно по его эскизам в 1938 году появились три первые советские медали – «За отвагу», «За боевые заслуги» и «ХХ лет Рабоче-крестьянской Красной армии».

Объяснив обоим художникам задачу, Павел Иванович добавил:

– Сделайте несколько эскизов. Что там должно изображаться, не мне вас учить. Но у меня ещё есть одна идея. С самых первых дней войны появилось для неё наименование – Отечественная. По аналогии с Отечественной войной двенадцатого года, когда прогнали Наполеона.

– А ещё про неё поётся: «Идёт война народная, священная война», – напомнил Кузнецов.

– Вот-вот. Сделайте несколько эскизов, где помимо слов «За воинскую доблесть» будут слова «Отечественная война», «Народная война», «Священная война», что-нибудь ещё в этом духе. Дайте волю фантазии. Хоть завтра и воскресенье, сегодня останьтесь на всю ночь, а если Верховный главнокомандующий одобрит вашу работу, я вам по неделе отгулов дам каждому. Да, и ещё. Сергей Иванович, набросайте несколько эскизов нагрудного знака «Гвардия».

– Слушаюсь.

В эту ночь Драчёв и сам не уходил из Второго дома Реввоенсовета, поскольку с тех пор, как вечером Палосич привёз хозяина Кремля, так этот хозяин до пяти утра не покидал свои чертоги. На рассвете 12 апреля главный интендант заглянул в технический комитет и застал там двух измученных художников в задымленном помещении среди вороха изрисованных листов бумаги.

– Ну, что у вас, ребята? – спросил он по возможности бодрым голосом и подошёл к эскизам, стал разглядывать один за другим, откладывая одни налево, другие направо: – Это сразу нет. Это нет. Нет. А вот это неплохо. И это. Это вообще замечательно.

Больше всего ему понравилась кузнецовская красная звезда с золотыми лучами и гербом Советского Союза, вокруг которого надпись «За воинскую доблесть»:

– Вот это то, что надо. Только, Александр Иванович, сделайте ещё вариант полаконичнее, вместо герба просто серп и молот. А вот это мы тоже предложим, – одобрил он два дмитриевских эскиза. На первом – меч и знамя, понизу надпись «За воинскую доблесть», а сверху: «Великая Отечественная война 1941 г.». На втором – «Великая Отечественная война» вокруг герба СССР, а «За воинскую доблесть» внизу над мечом. Сергей Иванович…

– «Гвардию» я тоже набросал. Вот тут четыре эскиза.

Ещё через пару часов собрали все лучшие эскизы, четыре основных и штук десять запасных. Драчёв позвонил Хрулёву, тот тоже не ночевал дома, оставался в своём кабинете. Договорились ждать сигнала от Сталина.

Пятый день не орала в Москве сирена. Над Красной площадью занимался солнечный апрельский день, озаряя силуэты Василия Блаженного и двух спасителей Москвы.

Весь этот день Павел Иванович был, что называется, на взводе. Нехорошее предчувствие угнетало его. А когда закатное солнце укатилось за Кремль, звонок Хрулёва так ударил по голове, что после услышанного сообщения главный интендант невольно улыбнулся в зеркальце, проверяя, не перекашивает ли у него рот.

– Мы со Сталиным сейчас заглянем к вам, – сказал главный по тылу. – Но вы ещё пока об этом не знаете.

Это было необъяснимо и странно. Зачем Сталину лично заезжать в ГИУ, когда он может просто вызвать к себе в кабинет? Но если пути Господни неисповедимы, то пути Сталина и подавно, подумалось Павлу Ивановичу, и он стал лихорадочно наводить порядок. Впрочем, у такого педанта и чистюли, как он, в кабинете всегда царил порядок, папки и бумаги не громоздились, как у некоторых, Альпами и Памирами, всё имело своё законное место, письменные принадлежности в скромном гарнитуре без каких-нибудь там малахитов, фигурок и украшений, и лишь пепельница, хранившаяся в ящике для курящих посетителей, теперь услышала призыв к пробуждению и нехотя выставилась на самом видном месте стола.

Приготовившись к визиту вождя, Павел Иванович отправил мысленную телеграмму в небеса: «Я спокоен, мне не о чем волноваться», сел за стол и продолжил начертание доклада о деятельности в течение первых трёх месяцев 1942 года: «Большие потери колёсного обоза были восполнены за счёт поставок из народного хозяйства обывательским обозом, в большинстве своём сильно изношенным. В течение зимы…»

Как раз в это мгновение открылась дверь и вошли Сталин и Хрулёв. Павел Иванович изобразил сильное удивление, но не вскочил, а спокойно поднялся со стула и с достоинством вышел навстречу гостям.

– Здравствуйте, Повелеваныч, – хитро прищурившись, пожал ему руку Сталин. – А мы тут с Великим комбинатором решили заглянуть к вам, проведать. – И он, ничтоже сумняшеся, уселся за письменный стол главного интенданта, достал трубку, посмотрел на приготовленную пепельницу. – Можно курить?

– Конечно, товарищ Сталин, вот пепельница, я нарочно для курящих гостей держу.

– А сами не курите?

– Простите, не завёл такой привычки.

– Тогда и я потерплю до своего кабинета. Знаю, как некурящие плохо переносят дым. Хотя сам я, мне уже кажется, никогда некурящим не был. Так и родился с трубкой в зубах. Товарищ Хрулёв мне докладывал о вашей титанической работе по исправлению катастрофического положения, сложившегося летом и осенью сорок первого года в сфере снабжения войск Красной армии. Орден вы по заслугам получили. Скажите, так ли всё лучезарно в вашем королевстве, как мне докладывает Великий комбинатор? Неужели нет в чём-то недостачи?

– Недостачи, конечно, есть, товарищ Верховный главнокомандующий, но пока нам удаётся чем-то их замещать.

– Например?

– Например, есть нехватка колёсных полевых кухонь, но