Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

быть благодарными… А суть такая. Мелочь, по сути, а не суть. У Балашова вышел не рассказ даже, а притча. Героем сюжета была птичка по кличке Йозеф. Ее хозяин, старый нацист, умер, и внук, правильный парень с экологическим мышлением, выпустил птичку на волю. Она упорхнула в небо и от счастия свободы вдохнула в себя целую огромную тучу. И над Германией воцарилось солнце, не исчезающее изо дня в день. Воцарилось на радость хорошим людям. Они избавились от печек, и повсюду поставили солнечные батареи, и радовались, пока не утомились от слепящих лучей. Те, кто не ослеп, стали рыть норы в земле и прятаться в них. А птичка поднималась выше и вдыхала уже не тучу, а абсолютное. Не спасающее мир, а остающееся после мира. «Что действительно ощущается на небесах – это одиночество. В подсвеченном солнцем розовом океане облаков нет места человеку, но когда под этими бугристыми стоячими волнами распахивается окном качающаяся душа Земли, ты и тут не понимаешь, как, чем связаны с тобой эти буро-зеленые квадраты лесов и полей, эти мухоморные крапинки черепичных городов… Божественная инверсия во мгновение ока замыкает розовую бесконечность неба в земную сферу и тут же снова дает вынырнуть, разлететься в беспредельную трехмерную глубину тающего света, а затем собраться, сконденсироваться в капельке лимонного экстракта абсолютного пространства и времени. Экстракта, возможного лишь в отсутствии Человека, что примешивает ко всему сахарный песочек релятивизма! Это и есть Красота. Не гуманная, не спасающая мир, а остающаяся после мира!»

Урсула добросовестно перевела притчу. Балашовский текст лег на немецкий, как килька на черный хлеб. Абсолютное пространство, абсолютная красота – плоть от плоти немецкого духа. Абсолютное одиночество. Если одиночество, то абсолютное. Так сочла Урсула. Die Schöncheit[60]… Удел русского – относительность. А абсолютное, в нутро которого попала капля лимонного сока, – это путь из абсолютного в относительное. Долька лимона отсечена от тела острым ножиком из азиатской стали и вжата в каплю экстракта. Зато путь в относительное Урсулу не устроил. И она улучшила текст. Вместо капельки лимонного экстракта возникло essenzielle existenzielle Raum und Zeit…[61] Урсула сияла, она гордилась собой. Ах, как переменила! Дух иной придан чуть мягкотелому тексту. Stark und schön[62]. Вот теперь это – как у Т… Вот тут-то Игоря и заело. «Чушь, бред. Где у меня уксус экзистенции? Где у меня Zeit? Капля, лимонная сущность, выжатая из существа, из человека или из птички, поднявшейся на недосягаемую высоту небес». Тут уже на крепкой шее Урсулы проступили красные пятна, а по коже рук пробежала зыбь. «Русское нелепое слово „пространство“ уже содержит в себе не то „страну“, не то „странность“. Нашему читателю ни к чему какой-то лимон, зато essentielle Existenz – это достойно даже не Т., а самого Гегеля!» «Тогда уж Ницше», – съязвил Игорь. И пошло-поехало. Он ей – слово, она ему – два. Он ее обухом, она его – кувалдой. И вдруг Балашов как тучу выдохнул, которую некогда заглотнул. Он увидел Урсулу со стороны, чужим глазом. Взгляд остановился на крупной выступающей лодыжке, на кругляшке кости, потом сполз к ступне. Обутая в сандалию, с могучим большим пальцем, с надолбом ногтя ступня выглядела грозно и ужасно. Таким пальцем здорово давить крупных жуков, черных жуков. К изящному, к женственному, к капле лимона такая ступня не может иметь отношения, ее в тонкое вообще нельзя допустить! Господи, какой след эта германская женская ступня оставит в истории!

В тот день Балашов съехал с кельнской квартиры своей спутницы, что на улице, которая должна вести к Богу[63], и вернулся в собственное фрехенское арендованное жилье, которое, к счастью, по-прежнему оставалось за ним. Квартира встретила хозяина зябкими белыми, в цементных пупырышках, стенами, обнадежила бутылкой пива на подоконнике, куском сыра и двумя крупными яйцами в холодильнике, обрадовала дешевым немецким бренди в шкафу. Балашов долго, пристально изучил яйца, он перекладывал их из руки в руку, взвешивал, взвешивал, а затем, распахнув окно, зачем-то вышвырнул их одно за другим. На асфальте образовались цыплячьи брызги. Их вид Игоря успокоил. Хорошее название для рассказа – яйца на асфальте. Раскупорил бренди, понюхал содержимое, потом пробку – и вылил в раковину. Трезвым рухнул в старое кресло, которое когда-то, еще «при Маше», притащил со «шперы»[64]. Кресло хрустнуло, скрипнуло, приняв тело хозяина. Тот прикрыл веки. Располнел? Пружина, которая, оказывается, изо дня в день, неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом по чуть-чуть сжималась в сердце, разом получила свободу и принялась распрямляться, побуждая распороть холст прежнего бытования, совершить подвиг и, грозя своим стремлением к несжатости, разорвать орган души. Игорь сидел с закрытыми глазами недолго. Страх вот так, от разрыва сердца взять и умереть, охватил его, и он поднялся, принялся бродить по комнате, наконец, взял с полки собственную книгу, пролистал… и выкинул ее в окно. Вон она, в мягком переплете, покоится на асфальте, неподалеку от несостоявшихся цыплят. Книга раскрыта. Ветерок бережно шевелит странички. Так старший брат поглаживает волосики на голове малышки-сестрички. А что, если и самому – вслед за книгой? Осуществить не самоубийство, нет, а самоликвидацию? Разделить ее судьбу, вернее, наоборот, дополнить, сложить со своей. Но на каком рассказе она останется раскрытой? На самом бездарном рассказе!

Балашов поместил на подоконник пиво и сам уселся в проеме окна. Ему вспомнилось, как дочь описала их с матерью встречу с Логиновым. Все они – в Москве. Даже Логинов, этот скептик и обособленец. Он с собственным сыном – там. Маша – там. Дочка – там. А он спорит с брунгильдами о том, нужна ли в природе относительность, есть ли в ней место капле лимонного экстракта, ругательное ли слово «родина»… Брунгильды водят его на привязи к кальтенбергам, как сучку на случку, а Логинов, вероятно, уже снова точит самурайский меч. Там фронт. А тут – болото. Игорь взял в руку, за узкое гладкое горлышко, бутылку. Ему захотелось и ее бросить вниз, будто это не бутылка, а граната. И в кого кинуть… «Получи, фашист, гранату от советского солдата!» Чушь, какая-то несусветная чушь. При чем тут эта считалочка из других, несуществующих времен? Из каких недр памяти она извлечена во имя экзистенциального спора с брунгильдами?

В дверь позвонили. Звук, настойчивый как дрель, заставил Балашова вздрогнуть и вернуть бутылку на то место, где обозначился темный кругляш. Игорь проследовал в коридор и отпер замок. На пороге – двое. Полиция. Молоденькая служащая с