Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
– Иракцы нам не нужны. Но Арам – еще ничего. Я за ним наблюдаю. У него чисто.
– Он ассириец, – поправил Игорь.
– Сириец? Какая разница? Хотя… Русские хорошо сделали, когда американцам и туркам показали средний палец. Пора. С Крымом тоже все верно. Что, мало у турок портов на Черном море? Нет, все в этом мире происходит из-за морей.
– Арам – не сириец. Он ассириец. Это такой древний народ, типа армян и евреев. Их почти не осталось.
Хельмут хмыкнул. Игорь ожидал какой-то гадости о евреях, но они как раз добрались до двери. Игорь отметил номер, черный на белом, 99. Немец опустил пакет на кафель, отдышался. Кафель зеркальный, выдраен до пылинки, до пятнышка. Хельмут отдышался и, вместо того, чтобы достать ключ, поднял указательный палец.
– Евреи и армяне из-за чего получили такое могущество? Потому, что они – песчинки, они маленькие, они испытали страх вообще не быть. Мы, немцы, и вы, русские, такого страха не знаем. У нас был другой страх – не остаться. Но мы уже были великими, а вы – пока нет. Вот поэтому вы никак собраться не можете. Нам – уже конец, мы уже были. А вам какая-нибудь беда еще поможет собраться.
Игорь слушал, расположившись снизу, на ступеньках, облокотившись о перила. Мысли оратора ему не были интересны, ему хотелось выпить и закусить. А тут тоже мне, Гегель, мля! Каждый пенсионер в этой стране мнит себя лектором, если дело заходит о судьбах мира и почему-то особенно о России. Мало было бед у русских, чтобы уже тогда собраться… Наконец, он не сдержался:
– Хельмут, пойдем? За столом сподручнее разговаривать и мои гонорары проедать.
Немец задумался. Он посмотрел на часы и поучительно произнес фразу, что желудок определяет мысли у людей, не вполне развитых. Снова взглянул на часы, поднеся их ближе к лицу, как будто это могло изменить ход стрелок. Наконец, загремели засовы. Прежде, чем Игорь смог преодолеть путь от двери через коридор, ему пришлось выслушать о еврее Марксе, который презрел Бога и во главу угла поместил желудок, и о еврее Ленине, который перевернул Маркса с ног на голову. Или наоборот… Господи, все все знают, все обо всем рассуждают. Какая скука. Снова перед взором выплыла ступня Урсулы. После припадка куража накатила апатия. Проглоченная туча оказалась весомой, тяжелой.
Он оживился только тогда, когда услышал позвякивание стаканов и тарелок. Старик доставал их из комода и поодиночке протирал белым вафельным полотенцем.
– Рассказывай пока ты, – попросил Хельмут.
– О чем?
– Твою историю. Не молчи. Молчать я сам могу.
Балашов не стал возражать. Почему бы не выдумать собственную историю? Он взялся за рассказ. Старик уселся у окна за большим столом и слушал. Время от времени он брался за большой морской бинокль, который лежал на подоконнике, и направлял его на двор и на окна соседних домов…
Запой у соседа продолжался неделю. Так что начало вторжения русской армии на Украину Игорь проспал… Через неделю, поутру, у подъезда балашовского дома остановился полицейский «фольксваген», а на небольшом отдалении от него причалил «Туарег». Из народного автомобиля вышли двое в форме. Они постояли у палисадника, пока старший выкурил сигаретку. Затем этот старший позвонил в несколько квартир, а когда кто-то открыл парадное, оба зашли в подъезд. После этого из «Туарега» вылез штатский и направился туда же. Полицейские придержали для него дверь. Хельмут, старая да ранняя птица, за всем действом наблюдал в бинокль. Сквозь окна на этажах, в пролетах, он видел, как копы поднялись к Балашову, как принялись звонить и стучать в его дверь. Тогда старик, засидевшийся на своем наблюдательном стуле, крякнул, поднялся и пошел будить Балашова:
– Гарри, пора. К тебе пришли буллен, копы. Пора в тюрьму, Гарри.
Хельмут был трезв, будто не пил. Накануне он объяснил гостю, в чем заключается немецкая школа пития: «Мой инструктор в танковых войсках, Фритц, да будет ему в аду, как в бане, давал мне выпить из фляги шнапса со стакан, а после этого наливал еще стакан и ставил на башню танка. Настоящий пятидесятиградусный вюртенбергский шнапс. А я должен был так стартануть, так проехать, так развернуться и так затормозить, чтобы ни капли на броню. Вот это школа». Оказалось, что Хельмут после армии тридцать лет прослужил в кельнской автошколе инструктором. У Балашова учителем пития был Миронов, и тот, оказывается, ученика подготовил слабо, подвел – Игорь поутру не сумел бы донести полный стакан до рта. И просыпаться он категорически не желал. Какая тюрьма? Но Хельмут оставался неумолим. Он принес нашатырь.
– Тебе необходимо бежать.
Бежать? Безумный старик. Куда? На что жить? Где печататься? Лучше в тюрьму…
Но предприимчивый старик уже составил план. Он отправит Гарри в Польшу. Отправит на грузовике, с водилой, который когда-то получил права у Хельмута и умеет тормозить, не пролив ни капли.
– Он по́ляк, но парень что надо. К тому же наш, силезский. Там у него родственники.
Бывший танкист вермахта был настроен решительно. Раздухарился. Он настойчиво требовал от Игоря действия. «А что, если действительно в бега? Хоть что-то героическое в жизни. После гибели Миронова самое героическое – это расставание с Урсулой. Это ведь он сам, по своей воле, разорвал отношения. Да, в отличие от расставания с Машей тут он ушел сам. Потом пришло на ум, что пойти в тюрьму – тоже действие не ординарное. Мысль потекла в новое русло. Сколько ему дадут? Мало. Он ведь никого не убил и не ограбил. Не будет тюрьмы. Будет штраф. Будет условный срок. Нет ничего героического. Дебошир, не герой…»
26 февраля, ранним утром, когда Берлин еще погружен во тьму, Кальтенберг проснулся и сразу потянулся к телефону.
– Долго спишь, – не поздоровавшись, упрекнул он помощницу Кайу за то, что никак не отвечала на звонок. Та ответила резко, по-английски. Шеф чудит. Сам ее отправил в Киев, где она до глубокой ночи вела терки с наглыми бухими хохлами-пиарщиками. Хохлы торговались хуже узбеков. Они хохмили, предлагали интим, пугали, что обойдутся без денег Кальтенберга, что сами договорятся с Европой. Пашу называли жидом, ее
