Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
И Сербов передал молодому человеку записку с указанием дат и известных ему имен. Он на всякий случай собрался попросить Рудика найти ему того умного лектора, имя которого якобы позабыл Топорков, но тут затылком ощутил на себе взгляд. Он обернулся. У него за спиной стоял, улыбаясь, мастер. Асланыч…
– С возвращением, Асланыч! Как там? – обратился к мастеру Сербов.
– Все, как всегда. Полный бардак у нас, уровень подготовки – ноль, офицеры спецназа – вообще ничего не соображают, ни как связь безопасно устроить, ни как маскировать технику. Снайпера без дальномера жить не могут. Я им показал, что к чему, но это что, дело для меня, отставного старика? А спеси-то у нынешних майорчиков и полканов! Щеки – генеральские. Спасает то, что у тех – еще больший бардак.
– У укров? – уточнил Сербов.
– И у хохлов, и у итальяшек. Я на спор хотел сасовца притащить, но не повезло, англичане свою спецуру от ЛБС держат далеко, они хохлов натаскивают и поляков заодно. Наверное, на немцев, на будущее… На коньяк поспорил, что живого притащу. Но не нашел. Взамен поляка притащил. Искал похудее, а попался жирный, на мое еврейское счастье.
– Мастер, а как с коньяком? Проиграли? – спросил Рудик. Но Асланыч его ответом на столь глупый вопрос не удостоил. Мастер никогда не проигрывает…
– А ты, Аркадий, новой темой увлекся? Самое время заняться мозгами, а то этого добра не хватает. Катастрофа! Если что, дам я тебе одного знакомого, он у меня когда-то уроки брал. Он – специалист. Сербов сообразил, что мастер слышал их с Рудиком разговор.
– Конечно, Асланыч. Если вы сказали, что спец, то вопросов нет. А что, хороший боец?
– Хорошие бойцы, Аркадий, все на кладбище. А спец – хороший, крышу и тебе, и мне так снесет, что не починишь.
– Кулаком? – на всякий случай уточнил Сербов.
– Языком… Кулаком я сам кому хочешь снесу, ты же знаешь.
Асланыч произнес это, глянул на учеников с прищуром, пижонским жестом достал из пачки сигарету, поместил ее за ухо и неспешно, вразвалку, двинулся в зал. Все знали, что запрет на курение на Асланыча не действует даже и там. Рудик пошел за ним, невольно повторяя его походку. Сербов улыбнулся. Асланыч высок и длинноног, он пышноволос и сед, а Рудик плотен, коротконог, стрижен коротко, чем скрывает лысину на затылке…
Сербов вспомнил о жене. Верно, что он сейчас тут, а не с ней. Вспомнил о Топоркове. Верно, что у них с Топорковым разные идеологии. Вспомнил о начальстве. Верно, что Асланыч не служит никакому начальству. И верно, что он, Сербов, служит. Потому что он пока – не Асланыч. Но очень хотел стать таким, как Асланыч. В своем деле.
Сербов присел в раздевалке на скамейку и прикрыл веки. Его воображению предстал ученый, который способен словами снести крышу. Он высок, сухощав, обладает хриплым и в то же время громким профессорским голосом и строгим взглядом сквозь толстые очки, посаженные на кончик носа. «Ну, здравствуй, мое оружие», – поздоровался с видением подполковник. «Это кто, чье оружие?» – ехидно переспросило видение. Сербов вспомнил о мизансцене Буратино и Сверчка. «Не хами. Мозг выноси моей половине. А мне – не начинай даже». – «Дурак, твоя половина сама кому хочешь мозг вынесет. А первым – тебе. Ехал бы ты на Истру, на дачу». Сербов фыркнул недовольно, отмахнулся от видения (был бы деревянный башмак под рукой, он бы запустил им в Сверчка), и сухощавый старик исчез. А перед мысленным его взором возникла картина – пригорок, на нем домик из клееного бруса, плотный, как боровик. Дерево выкрашено светлой свежей краской, а все равно пахнет сосной. Крыша – елочкой, с высоким коньком, точно в цвет шляпке свежего боровичка. От террасы – спуск, а там речка. Вода синяя-синяя, как южное небо в безоблачный летний дневной час. За водой – снова холм, там сосны да березы, чуть наискось стволы. За холмом – озеро. Оно огромно, но его не видно. Его не видно, не слышно, но как будто видно, потому что там, где нет земли – время замирает. Там тишина и небо до самого космоса. А речка неширокая – в десять гребков, и небыстрая – кинь щепочку – шагом догонишь. До изгиба. На изгибе – валун. А за ним понеслась вода, как с горы. Куда? А жизнь – куда понеслась? И тут Сербов осознал, что у него и них у всех – огромная как озеро, не видная, но уже как будто видная, не слышная, но как будто слышная – война. Война – это когда можно потерять все, что ты любишь. Все, что есть ты. И по сравнению с войной жена, которая выносит мозг, и начальники, которые боятся незнакомого слова, и Топорков, якобы забывший имя спеца и ждущий «доли в ордене», – это щепочки на воде. Щепочки, подплывшие к излучине…
И Сербов вместо того, чтобы ринуться в зал в готовности схлестнуться с Рудиком, с любым другим и даже с самим Асланычем, снова оделся и, не попрощавшись с мастером, поспешил домой.
Глава 10
Балашов и Урсула
Кельн – Берлин. Февраль 2022 года
В феврале 2022 года Балашов вдрызг рассорился с Урсулой. Он и сам не вполне понял, как это произошло, как раскололась под его ногами льдина, на которой он плыл себе по Германии. А случилось следующее. Немка взялась перевести рассказик, который Игорь дописал еще летом. Автор не возражал. Напротив, похвала подруги и переводчицы ему в радость. «Ты красиво написал про небо. Емко. Так писал только Т…», – и она произнесла имя знаменитого немецкого литератора. Если бы Урсула вместо Т. назвала бы в одном ряду с ним Г. или М., Балашов везнесся бы и сам до небес, а так – то ли приятно, то ли водки выпить от досады… Как когда-то говорил Андрей Андреич, мы не пальцем деланные, нас не на помойке нашли… Хотя, что тут досадовать! Всякий ли русский писатель может похвастаться тем, что у него есть и свой переводчик, и агент, и литературный критик в Германии? Благодари судьбу и не куксись, не робщи, чудак!
Но Балашов оказался существом неблагодарным. Так оценила его Урсула, именно таким неприятным словом – Undankbar[59]. И это бы ничего, но она маханула шире – русские не умеют
