Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Ничего этого Сербов Топоркову, конечно, не сказал, совершая путь к пельменям. Топорков – офицер Конторы, дослужившийся до майора, а значит – существо чувствительное и обидчивое. К тому же имеется у него повод для ревности. Капитану Топоркову лет восемь назад светило повышение в должности по линии Пятой службы, но он тогда служил в командировке в Краснодаре, в местном Управлении, и допустил косячок по Украине. Так уж вышло, что Аркадию Сербову, тогда тоже по Украине работавшему в той же службе, довелось разрулить этот косячок для Конторы. Он тогда и не ведал, что тем самым задержал повышение знакомого по службе. Все по-честному, повода для претензии к нему у Топоркова не было, но среди сослуживцев часто так – вроде и нет претензий, а осадочек остался. Повышение-то отложили, задержали, и вот Сербов – с двумя звездами, а Топорков – с одной. Но бог с ним, переживем… Но вот Украина… Сербову все еще не давал покоя Укр.
Сербов помнил, что Топоркова после его неприятности с Украиной на время определили на передержку в группу, которая занималась информационной безопасностью во Второй службе, отдельно от ЦИБа, при ОРУ. У нас так – если что-то у кого-то не вышло, если кто облажался, то будь любезен в ссылку, побездельничай, позанимайся информационной безопасностью. Начальство считало, что тут хоть не навредит… Топорков в группе задержался и теперь возглавлял ее. В этом качестве он может оказаться полезен, счел Сербов. Да и Топорков, конечно, не просто так покуривал, дожидался коллегу. Так что Аркадий решил поделиться с коллегой своим «непонятным», тем, что не стал доносить до «фельдмаршалов». А потом послушать, что тот об этом скажет.
И вот коллеги расположились за столом, перед ними – тарелки с пельменями. Сметана, ржаной хлеб. Горчица в банке а-ля СССР. Ближе к лапам Топоркова – графин с водкой. Водка ледяная, стекло в поту. В другом графине – уксус. У Сербова – чай в мельхиоровом подстаканнике с большой, лебедем выгнутой ручкой. Сербов непреклонен, он в отказе выпить с коллегой по сотенке.
– Не пойдет. Вечером тренировка.
– И что? – Топорков сразу понял, что не уговорит Сербова, но проверял того на прочность, видимо, испытывая при этом свое удовольствие. – Твои соперники испугаются запаха простой русской водки? – сам майор в охотку налил себе из графина. В таком же графине ему принесли и уксус.
– Смотри, не перепутай, – посоветовал Аркадий. При виде графина с водкой у него началось слюноотделение. Но у него на такой случай имеется свой метод. После второй чеченской Сербов представляет себе отца, который в Отечественную был военным хирургом. Отец рассказал, как подписывал расстрельные грамоты на тех, кто в госпитале своровал хоть грамм спирта… В Гудермесе выпить хотелось непрерывно, и удержаться от того, чтобы не увести откуда-нибудь огненной воды, казалось, невозможно. И однажды отец в его мозжечке подсказал: Аркаша, руки прочь. Не тронь чужое. Трое друзей отправились утолять жажду в «село», а он, напуганный видением отца, остался. Этих троих нашли, только без голов. А он вот живой и с головой. Опять же рептильный мозг не подвел…
– Уж не перепутаю, – усмехнулся Топорков, – жидкости эти разных плотностей. При легком взбалтывании это выявляется. Это как либералы в нашей стране. Чуть взболтай – и вот он, потек на Запад…
Аркадий кивнул. Он проследил взглядом за тем, как вилка в руке Топоркова совершает путь к тарелке, а потом в большой рот и там задерживается, будто с грустью расставания провожает очередную пельмешку во вместительный желудок. Он мысленно сравнил себя с майором. Он не умеет есть вот так, с расстановочкой, ему на это не хватает времени, его как будто что-то еще ждет впереди. Дело? Подвиг? За Родину? Ой ли… Или вот кулаки. Топорковские – вдвое к его, сербовским. Как и плечи, хотя он узостью кости тоже не отличается. Итак, кулаки. Топорков ударом такого кулака свалит быка. Но если на голове быка будет каска, а, тем паче кевларовый шлем, сломает себе Топорков кисть – и конец войне. А вот этим кулаком – Сербов сжал и сразу разжал ладонь, сделав вид, как будто у него рука затекла, – он проникнет сквозь армейский бронежилет и сквозь шлем, не говоря уже о каске. Особенным ударом он вышибет прячущийся за ними ливер или мозги. Спасибо Асланычу, который учит такому удару и не выносит лени, зазнайства и запаха плохой водки. Чача – другое дело. Но тогда только настоящая чача, которую, если поджечь в чашке спичкой, то выделит чистый аромат винограда… Вот какая должна быть идеология.
– Ну, так что, колись, товарищ подполковник, зачем очки? – поинтересовался Топорков.
– Зачем Володька сбрил усы? Ладно, расколол, молодец. Медаль тебе, герр Топорков… – так начал Сербов и обозначил свой интерес к непонятному. Так и сказал: «Очки случились из респекта к непонятному. Ты вот что-нибудь слышал про то, как укры и немцы собрались монтировать нам новые мозги? Тут прилетела нам одна непоняточка». И Сербов испытующе глянул на Топоркова. Тот степенно отложил вилку, вытер рот треугольником белой салфетки. Выпил до дна и, не налив по новой, дал свой ответ. Вид он принял самый серьезный:
– В долю на орден берешь?
– А если на люлей?
– На люлей мы все в доле. А на орден – это тема. За мозги сейчас и награждают, и платят. Илью Ростовского помнишь? Ему генерала дали и какую-то бляху на грудь, потому что у нас в стране тоже должен быть свой енерал, который главный по тем тарелочкам, которые в шкафу[58]. Нашим «фельдмаршалам» без такого енерала никак НАТО не одолеть. Ментальные войны – это тебе не ядерный щит.
– А что, у натовцев такие генералы есть?
– Еще как есть. Иначе как бы они хохлов в укров заморочили?
– А у укров тоже есть?
– А хрен их знает… Теперь есть, наверное. Все лучшее – украм.
– Как думаешь, а что может значить такая хрень – с позиции вот таких ментальных генералов? Была в мозгах жизнь, а пересобрали в смерть?
Тут Топорков снова протер губы, но не только губы, а лоб и шею. Наполнил стопку. Не выпил.
– Хочешь, дам тебе один отличный совет? Бесплатно.
– Давай.
– Есть такое русское слово – херота. Грубое, жесткое слово. А ты измени его, смягчи, скругли. Вместо хероты говори «херотата». Та-та.
– К чему мне? Я вообще редко ругаюсь.
– Ты, Аркадий, целый подпол. Должен знать и понимать родную речь! Мягкое – это жизнь, твердое, грубое –
