прыжок, а ладонь впечаталась в то место темного пятна, где оказался нос. Шило успело проникнуть под покров куртки и войти в мышцу, прикрывающую почку, но, не успев достигнуть цели, вылетело наружу, повинуясь движению руки его владельца. А владелец упал с разможженной переносицей. Ему еще повезло, что Логинов, будучи намного выше, пробил сверху, а не снизу. Шило было не простое, а двойное, спаренное, и Балашов тоже упал сперва на колени, а затем – на спину, изумленным лицом в небо. Упал он не столько от тяжести раны, сколько от неожиданной острой боли. Маша осеклась, в публике возник переполох. Пока Логинов возился с нападавшим, крутил руку, проводил болевое задержание, Катя замерла над отцом и не могла решиться нагнуться. Ей была странна она сама. Она испытала жалость к изумленному человеку, лежащему перед ней. Жалость, которая, как она догадалась сердцем, и есть любовь. И еще она ощутила себя русской. Русской, но не из тех, про которых твердил Герман Палыч, а женщиной, что ли? Женщиной-женщиной? И эта Катя испугалась самой себя, а потому не сразу пересилила страх нагнуться и поцеловать отца, обнять, спасти живой водою… Но, позвонками учуяв движение матери, бег матери к ней, к ним, все-таки присела, подняла голову отца, зачем-то коснулась губами лба и тут, вспомнив уроки тактической медицины, быстро стянула с себя куртку, свернула валиком, запихнула под затылок. Расстегнула куртку отца, ощупала тело сверху, снизу, нашла место на спине, где сочится кровь, прижала там кепкой. Все. Что она еще может сделать? Еще она строго одернула Машу, когда та, а за ней другие, сгрудившись вокруг раненого, засуетились, стали его ворошить, тормошить. «Отойдите. Нужен врач. И скорая помощь». Тут и Логинов подал голос, ее поддержал. «Кто не врачи – отойдите. Она умеет». Коленом он прижимал преступника к земле, но тот и не трепыхался, только постанывал от боли. Руку его Логинов так и держал на глубоком заломе. Эти слова Дяди – «она умеет» – в ту минуту отпечатались в Катином мозгу и отозвались благодарностью в ее душе. Позже, когда в Боткинской больнице, куда привезли Балашова, в приемном отделении хирургии Войтович-старшая спросила у Войтович-младшей, откуда у нее навык (она имела в виду другое, откуда в ней взрослое, но сформулировала так), Катя и тут поняла верно. Она пожала плечами, хотя могла бы ответить. Логинов, который тоже был при этом, вынул из кармана леденец и протянул Кате. Он примчался на такси из полиции. Маша не знала, чему удивиться больше, новой дочери или новому Логинову. Кто из них на кого больше повлиял? Задумалась она, конечно, о себе. Вот Балашов, раненый, несчастный. Оказавшийся в истории. Опять – в истории. Хотя врач сказал, что ничего опасного, почка не задета. Амбулаторка по большому-то счету. Зашить, до утра подержать, посмотреть, нет ли инфекции – и домой. Как после лапароскопии. Так бы и выперли, да Логинов им наплел что-то про Балашова и коньяка пригубил с доктором по-свойски. Умеет, черт старый. На два дня полежать под присмотром уломал «шприца»… Значит, Игорь снова прежний, он тот, каким его когда-то слепила она, своими руками, своим воображением, своим вложением ресурса время-любви. Так она считает. В ней снова пробудилось тепло, когда она увидела его раненым и сейчас, когда везли на каталке в кафельные недра госпиталя. Снова то же самое? Возвращение в прошлое, спросила она себя? И ответила – никак нет. Тепло есть, оно ощутимо, оно обнаружено и локализовано. Оно – в груди. Не в животе. Не там, немного пониже живота, где у нее теплеет от сочувствия с любимым человеком. Но, может быть, она более вообще не способна ощущать тепло именно там? Маша Войтович – женщина, способная силой воображения представить себя в ситуации не только прошедшей, уже испытанной, не только отыграть назад, но заглянуть вперед. И, сидя рядом с дочерью, рядом с Логиновым, она рискнула представить себя вот так же, но, если увозят не Балашова, а мужчину, только что протянувшего дочери леденец. И удивилась, как просто устроена жизнь. Нет, не вся жизнь, а ее чувственная изнанка. Она – как изнанка брюк или платья, стежки широкие, заметные. А вывод один – женская жизнь в ней жива… Она представила себе, как они сейчас вместе поедут к ней домой или в кафе и помянут Пашу Кеглера как следует, без всяких Турищевых – эти, поохав, сразу уехали отмечать. Но Логинов отказался: «Не могу терять времени. Надо разобраться. Метнусь обратно в полицию. Потом еще кое к кому. Отзвонюсь». И уехал.
Катя придвинулась к Маше поближе и спросила:
– Тебе он как?
– Скучный он, а с ним не соскучишься. Такой он, этот Дядя. Еще ответим с тобой за леденец, – с преувеличенным раздражением в голосе отозвалась Маша. Но Катя в искренность раздражения уже не поверила. Ей понравилось становиться женщиной, угадывать, идти по следу матери.
– Мама, а отец теперь у нас будет жить?
– Полечится и уйдет. Согласна?
– А куда уйдет?
– В астрал, дочь. Квартиру ему снимем. Где-нибудь в Химках или в Балашихе. Пока работу себе не найдет. Поможем. Будет к нам в гости приезжать. А мы – к нему. Ты согласна?
– Если ты согласна, то я тоже согласна.
Машу, несмотря на ужасы прошедших дней и часов, окатила волна счастья от таких слов. Она не стала смущать дочь своим женским знанием, что эти события – только начало чего-то другого, грозного, того, что тянется к их горлам с запада от Москвы, как едкий дым упущенного пожарища. И что ему, грозному, окно отворит мужчины, который ей сейчас нужен больше других мужчин… Это и есть судьба, которую девочки склонны путать с любовью.
Человек из группы Абдусалама, который был отправлен им издалека снимать происходящее на похоронах Кеглера, вернувшись, рассказал и показал, как оно было. Абдусалам мог гордиться тем, что его расчет оказался верным, ему удалось выманить Балашова из его убежища, где бы оно ни находилось. Но в другом он просчитался, нет, не просчитался, дело в ином – ему не сопутствовала удача. Выполнить вторую задач – убить Балашова сразу не вышло. А искать пути, чтобы добить его, теперь рискованно. Он попытался, и этого довольно. Нужно уметь распознавать знаки судьбы. К тому же имелся еще один повод остаться довольным проделанной работой. Компьютерная система, о которой ему в превосходных тонах рассказал Черный Саат, повторно была опробована и при подготовке к ликвидации писаки снова оправдала себя. Для нападения на Балашова
