Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Абдусалам заранее составил себе представление о Кеглере. Когда-то ходкий и не трусливый репортер и в Афганистане отметился, но затем был перемолот жерновом туркменской тюрьмы, а, что еще важнее, прелестями столичной светской славы. Сегодня это самоуверенный, даже самовлюбленный, избалованный холостяк преклонного уже возраста, любитель хорошей жизни, тля городская. Ткни, пни, надави на мошонку – и только слушай, как запоет. Но молодой человек не учел того, что Миронов называл мистической антимарксистской силой, а Логинов – нелинейностью человеческого сознания. В Паше Кеглере возник тот человек, который был категорически против возвращения в состояние туркменской тыквы из контейнера Оводан-Депе. Расчет Абдусалама на то, что больше всего на свете Паша захочет избавить себя от боли и сохранить надежду на жизнь – провалился. Услышав вопрос, где скрылся Балашов, Кеглер воспрял. Это было невозможно объяснить, но он и вернулся в шкуру заключенного-доходяги, и поднялся над доходягой, выправился. Как объяснить, что у Паши перед глазами, в мареве плывущих зеленых волн, возник образ его самого, идущего в бой на Бахмут? Именно на Бахмут. На Бахмут, в котором он в жизни не бывал, про который толком не знал ничего, но который сам походя упомянул, прощаясь с Балашовым. Паша – герой. Паша – герой. Он пал не в какой-то московской шняге, лоханувшись с интервью, попав в камеру пыток вместо офиса. Он пал, защитив Балашова, он пал, наступая на Бахмут. Боль он перестал ощущать. Когда Абдусалам, встретившись с неожиданным упорством, отрезал ножом фалангу мизинца, Паша, этот плотненький, толстеющий бодрячок, не уплыл в обморок и не замотал головой в согласии выдать тайну, а попытался лбом боднуть Абдусаламова напарника. Не вышло, не дотянулся. Таджик быстро сделал свой вывод, и вывод верный – это экстаз мученика. Теперь мучить – только время терять. А еще он увидел в этом знак – не надо ему самому становиться рабом честолюбия, не надо упираться в Балашова. Пусть идет, как идет. Ему пришло в голову, что если между двумя человекоцелями имеется связь, то Балашова можно будет увидеть и на похоронах Кеглера. И чем пышнее будут похороны, тем больше вероятность подловить там писателя…
Через день, поутру, в квартире, недавно снятой за наличные деньги каким-то не бедным немосковским башкиром, полиция обнаружила два трупа. Один лежал на другом с ножом в руке, шилом в сердце и литром виски в кишечнике. Он, видимо, за что-то сильно осерчал на второго и даже отрезал ему палец и потыкал тем самым шилом в разные места, но тот сумел каким-то образом завладеть инструментом и воткнуть его в грудь. Впрочем, это его не спасло, и первый, башкир, перерезал ему глотку. Вторым оказался известный московский журналист и писатель. В полицию заявила соседка снизу, ей с потолка накапала густая темная жидкость. Прямо на обеденный стол. Полиция быстро выяснила, что журналист оказался в квартире, чтобы дать интервью, а обнаруженный на квартире планшет с вопросами облегчил жизнь следователям. В планшете оказалось много чего интересного, так что делом занялись и специалисты из ФСБ. Им потребовалось время, прежде чем они вычислили связь башкира с группой националистов, которой управляли из-за рубежа. Коды ВПН, благодаря которым они общались, им вскрыть не удалось, но поймать одного из участников бригады получилось. Так сотрудники Топоркова узнали, что убийство Паши Кеглера – это дело рук подручных Кальтенберга. По крайней мере, так можно было представить историю перед высоким начальством. Хорошая версия. Богатая. Тут и западные спецслужбы, тут и украинцы, тут и внутренняя оппозиция, эта мерзость, которую без дуста-Смерша не вывести. А Кальтенберг – далеко, и с ним возиться – это задача не Топоркова, а Сербова. Все просто отлично… В ходе следственных мероприятий и полицией, и «фейсами» был допрошен жилец, проживавший в квартире покойника. Привязать его к делу следователям показалось излишними хлопотами. Полиции заниматься немцем – не с руки. Как из Германии? Зачем? Только тень на плетень. Топоркову – тем более. Не его это «поляна». И Балашов был отпущен восвояси как свидетель, подробно описавший последние часы, проведенные дома звездой русской журналистики. Может быть, его убили за то, что он собрался в Бахмут?
То, что след будет вести к чертилам в Европе, которые как-то связаны с башкиром, как раз входило в план Абдусалама. Так ему и ставилась задача – вывести след на чертил в Европе. Поэтому, сделав первое дело, он не исчез из Москвы, а спокойно занялся подготовкой к похоронам. На сайте Союза писателей он прочел большое и пышное приглашение на траурную церемонию. Пять дней после смерти тело не предают земле. Странные они люди, эти неверующие…
Кеглера хоронили в Вострякове, на еврейской части кладбища. Похороны от писательского сообщества взялась организовать Турищева. Денег это почти не потребовало, потому что, как выяснилось, Павел оказался предусмотрителен в том отношении, что все указал в завещании – и место на участке в сороковом ряду, возле матери, возле отца, возле деда и бабушки Кеглер, и какие-то доллары на отдельной карте. Автобус с гробом ехал от Союза, но Логинов, Маша с Катей и Балашов туда не поехали, а встретились у входа на кладбище. Был майский полдень выходного дня, мимо них, то не обращая вовсе внимания на них, то скользя по ним печальными взглядами, проходили люди, несли к могилам своих близких или от могил свои скорби, свою память, свою радость, что сами еще способны передвигаться по этой земле, под высокими березами, пустившими свежие побеги листвы, бирюзовой под ранним солнцем, а глубокими корнями касающимися душ тысяч усопших. Тела берез – проводники душ.
Автобус задерживался. «Зайдем за ворота?» – предложил Балашов. Ему хотелось посмотреть, как там, внутри, ведут себя скорбящие. Как бы странно это ни казалось, гибель Кеглера встряхнула его, лицу вернулась краска, речь обрела
