Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

ордена воинов, которых уже нет. А почему нет? Вот об этом «почему» Раф высказал свою точку зрения, когда Логинов закончил с опасениями и соображениями о бесполезности и даже вредоносности допущения присутствия случайных факторов в цепочке событий вокруг Балашова. «Есть люди такие, которые сами собой мало что могут представлять вроде бы, но у них предназначение есть, и предназначение высокое. Они маркеры, они оказываются возле воронок истории. В ее особых точках. А вблизи них случайностей уже нет. Это знают математики. Если изъять время, то там – порядок и только порядок. Это двойственность динамики и статики в истории, и она непосредственно касается сейчас и Войтовичей, и меня, и страны. Как-то так. Наш с тобой опыт это подтверждал неоднократно», – высказал свою мысль Логинов, решивший обойти неприятие нового Балашова новым Рафом. Заключил свою речь Володя вполне конкретной просьбой напрячь контакты в полиции и разузнать все, что можно разузнать о покушении на Игоря, чтобы самим начать шевелиться. «Никто, кроме нас… нас не защитит». И цели Логинов достиг, с этим Раф согласился. А уже после этого Володя все-таки заступился за Балашова. Мол, Игорь не один, есть миллионы тех, для кого жизнь утратила качество жизненности, а в жизни без жизненности «крымнаш» – это снег летом. Это смерть урожаю прекрасных плодов. Но в отличие от миллионов Игорь-то еще болен Россией, он не утратил нюха ко лжи. Он не поверил в главное, не поверил в Бучу… Логинов полагал, что этим доводом он побудит Рафа развернуться к Балашову лицом. Но вышло как раз обратное, Раф снова заговорил о Смерше, а потом – о той России, которой может болеть или не болеть Балашов и которой он, Раф, точно не болеет. Эти слова поразили Логинова, которого, как он сам считал, уже трудно чем-то поразить. Тот Раф, который сам, лично, участвует в волонтерских курсах, учит, дает деньги на снарягу и на медицину парням «на ленточке» – он-то не болеет? В такой грозный час? Логинов потребоваал объяснения, он посуровел, он призвал Рафа к ответу. Смуглое холеное лицо Шарифа сморщилось, будто на зуб попал стручок узбекского перца.

– Я помогаю своим. Только так, Владимир. А страна сейчас – это абстракция. Это колода карт с интересами тузов, королей, их дам и валетов. Вплоть до шестерок. Раскладывали пасьянсы, сейчас играют в преферанс и в покер с такими же, только не русскими. Это без меня. Я сам по себе.

– Так не бывает, ты же знаешь, жить в обществе и быть от него свободным нельзя.

– Это большевистская парадигма. Я ее не приемлю. Можно. Свобода не есть независимость. Свобода – это торжество духа над станком, который формирует карты в колоды. Над принципом, по которому делятся картонки на масти. Запомни, Владимир, моя родина – это Вторая Вилла в Кабуле. Я знал, зачем, за что и с кем. А сейчас не верю. Делаю, что нужно, ради оставшихся своих. И думаю, как заработать деньги, потому что по-прежнему интересуюсь женщинами. Мой буддистский свободный дух таким образом преодолевает гравитацию возраста. Потому что если болеть за Родину по-твоему, а не по-моему, то нужно, согласно логике, стать хотя бы тем, кто раздает карты. Но тогда, по твоей логике, свободу может принести только новый Сталин, который сумеет воссоздать силу и идею силы, без которой другие силы и идеи сил не позволят себе метать карты. И в которую – идею, я имею в виду, поверим мы с тобой, и твой сын, и Войтович-младшая, и вон те девочки, которые вообще ни во что не верят, кроме какого-нибудь Моргенштерна.

И Раф указал на компанию, расположившуюся в зале, пока они вели беседу. Володя примотрелся и вслушался. За столом сидели трое. Две девочки, по всему – студенточки, дочки состоятельных родителей, расспрашивали третьего, записывали на диктофон. Его абсолютный затылок, чернокруглый, лишенный выпуклостей и выемок, не оставлял сомнений – он принадлежит молодому китайцу. Судя по вопросам девочек, их визави – чуть ли не Стив Джобс и Билл Гейтс в одном лице. Одна из студенток лицом напомнила Машу. Машу в молодости. Еврейская девочка из хорошей семьи… «Как тебе наши московские рестораны?» «Как тебе преподавание кибернетики?» «Сколько тратят у вас родители на учебу в хорошем вузе?» «Сколько в Шанхае зарабатывает молодой айтишник?» «Женам мужья дают самим ездить в Европу?» «А как у вас относятся к иностранкам?» Китаец давал ответы на бойком русском языке, быстро-быстро перебирая гласные и густо перемежая речь матерными словами. Девочки хихикали в ладошки, но не просвещали иностранца в чистоте речи и мыслей.

– Видишь, Владимир, прототип кумиров нашего будущего, если не появится прототип Сталина? Не наше будет наше будущее. Устраивает тебя?

Логинову подумалось, что Раф гораздо больше может сойти за отца Мирвайса, нежели он сам. Смуглая кожа, глаза такие, что не поймешь, что он там замышляет на самом деле. Раф упомянул о Мирвайсе просто так? Или не просто так? Даже если просто так, то попал иголкой в самый нерв. Сын недавно в разговоре сказал, что его чудная подруга намеревается ехать в Шанхай, продолжить учебу там… Или в Гонконг… Интересно, а как будет утренняя звезда по-китайски? По-немецки это «моргенштерн». А по-казахски – Чолпон. Совпадение? Логинов встал, перешел по диагонали через зал к компании и сделал китайцу замечание. Здесь, в Москве, материться публично закон запрещает, а перед женщинами – правила приличия.

Китаец оборотил лицо к Логинову, и тот увидел перед собой, на вид, ребенка-переростка. Не мигая, ничего не выражая своим лицом, переросток зыркал снизу вверх.

– Мой папа тоже сердится, когда грубят. А Юму – в кайф, он очень быстро учит языки. Он знаете кто? – пояснила одна из девочек, та, которая напомнила молодую Машу. Вторая рассмеялась.

– Знаю. На китайца похож. А если в Шанхае ты как иностранка нарушишь их правила поведения, он тоже будет смеяться, ваш вундеркинд?

– Ой, я в Шанхай не поеду. Я собираюсь в Англию или в Германию. А там можно хоть что говорить, там демократия. И мата там нет, все шайсе и шайсе. Бульшитт.

Спутница снова рассмеялась, но уже, похоже, не над словами подруги, а над Логиновым. Встал тут над ними дурнем, старый совковый пень. Раф тоже усмехался, оставаясь за столом, попивал кубанское вино. Выручил китаец.

– А я знаю, что голос мой очень звучный. Звук такой. Меня в оперу звали петь, но я не стал петь в опере, потому что я сделался начальником большой компании. Это интереснее, чем петь