Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков

Логинову понятны все слова, которые произносит его начальник. Но общий смысл их уплывает, как кувшинка на озере, когда падает туман. Он не может принять, что его многолетние связи в Афганистане, его опыт, его понимание, то доверие, которое к нему имеют источники там, где степень риска несопоставима со здешней, московской трепотней, – все это не нужно, все это заменит искусственный болван, чтобы было проще пилить бабло, которое печатает государство! И это во время жесточайшей, опаснейшей, судьбоносной войны, да к тому же – в дни прежней победы? Победа… Война… Не просто война, а угроза самой формуле, матрице подобия… То, что описал Сергеич, – это ужас. Но, пришло на ум старому упрямому бойцу, это – и задача… Ты сам – поле боя. Ты – клетка в организме, и тебе предъявлена задача одолеть не метастазу, а саму формулу рака, тот невидимый эфир, который должен разъять идею подобия всех клеток одного организма друг дружке, при всех их различиях. Идеал…

Логинову вспоминается вчерашний день. Вот он во Владимире. Накануне, на 9 Мая, он бродил по городу-тезке. Он вывез туда Машу с Катей, он уговорил их съездить, побыть вдвоем, нашел им хорошую гостиницу с бассейном. Катю он оснастил хорошим планшетом, чтобы она могла повторять уроки Седого. Он сумел взять с Кати слово, что она не будет заходить в ту прыщавую тэгэ-группу, пока не сдаст зачет Седому… Он приехал днем, чтобы их забрать обратно в Москву, но немного заранее, и не сразу появился в отеле. Он походил по Большой Московской, понаблюдал за тамошним владимирским людом, позаглядывал в лица. В лица трезвые, в морды хмельные, в физиономии веселые, в глаза колючие, сосредоточенные. Говорят, в город и в область по весне много гробов пришло… И он увидел то, ради чего – всё. Ради чего лично он вернулся в страну, а не исчез где-нибудь на Гоа. Увидел то самое, что Балашов обозначил как подобие. Подобие человека – народу. Народа – человеку. Маленькому, косенькому, посеченному, но не усеченному, оболганному и самому не раз совравшему – а ведающему, чувствующему ту, которая ведет. Женщину – победу.

Где-то и когда-то он читал про Россию – женщину. Когда-то, когда не было такой войны… «Россия – покатое, поистине удивительное царство. Сядь на собственные ягодицы – и катись». Тот, кто клянется ей в любви, вредит ей пуще других. Тот, кто проклинает ее как неопрятную, но въедливую, подглядывающую да подслушивающую тещу, оказывается ее спасителем. Тот, кто ее грабит, то ли набивая ее драгоценными каменьями свой бездонный карман, то ли воруя втихаря и без особой нужды, так, по бедности, по привычке или из любопытства – что, мол, дальше с ней будет? – тот потом защищает ее от ворогов своей грудью. А тот, кто как сын защищал ее, не жалея живота, получает от нее, матери, пинка под зад, да и отправляется с досады воровать. И все это варится в общем огромном котле, пьет вчерную, умудряется производить на свет красных девиц-девах и хитроватых смышленых парней, поминать царя-батюшку да Иосифа Сталина и жить в ожидании то ли большой беды, то ли большой победы, что, впрочем, в народном сознании давно слилось, спеклось воедино и открывается, словно известная избушка, то передом, то задом, смотря по тому, какое волшебное слово произнести. Победы с неумолимой привычной простотой оборачиваются поражениями, а поражения обещают когда-нибудь отлиться какой-нибудь немыслимой херней всем нашим врагам… И все по-прежнему хотят мира, даже уже и не готовясь к войне. Поистине, удивительное по мудрости легкомыслие. Не то Европа. Европа побед не ждет и умом знает, что ей нечего уже бояться поражений. Она опытна и самостоятельна, как умна и самостоятельна зрелая женщина, успевшая выйти замуж за состоятельного, хоть и грубоватого господина. Она знает толк в семейных ссорах, капризничает по выходным, не переходит разумных границ и иногда, со скуки, подумывает о лихом любовнике. Русском, турке, марокканце. Ах, смелые мечты… Она знает цену политикам и адвокатам, она пуще мужа опасается налоговой службы, она аккуратна и благодетельна, ходит в кирху, верит в свои права человека, сочувствует, в пику супругу, американским индейцам и жителям Квебека, болеет за демократию в Китае – то есть, конечно же, эта дама с континента не лишена своих милых женских причуд. И ненавидит себя за то, что ей некуда деться от мужа, что ею владеет, безраздельно владеет темный злой страх, таящийся за тоненькой простынкой благополучия. И стоит лишь одиночеству прорвать этот белый застиранный лоскут материи – тогда беда, тогда позабудутся и демократия, и Китай, и права человека, и газеты запестрят безнадежным, как старость, словом «война». И вот она, война и Европа. И вот лица владимирских парней, мужчиков, девчонок и матрон. Та формула подобия русского русскому, тот коэффициент Бенуа Мандельброта, который должен проявиться в лицах, превратить их в лики, стоит лучу солнца попасть на них, отскочив по касательной от куполов Успенского собора, – только этого стоят жизни парней, уже умастивших своими душами небо от Донецка до Гостомеля. Только это. Логинов обнаружил «это» и в сквере за величественным Успенским собором, и возле Золотых ворот, и даже на улице Девической, где сплошь модные молодежные забегаловки. Не ленточки, лики.

Логинов поднялся по узенькой лестнице на колокольню Никитской церкви. Было зябко как в склепе. Высокому мужчине идти пришлось, согнувшись в три погибели. Только наверху, коснувшись неба, он распрямился и вдохнул полной грудью свежий воздух. Так и до́лжно быть. Сперва в три погибели, чтобы потом вдохнуть полной грудью… и ощутить вдох. Логинов заглотнул воздух, выпрямившись, посмотрел с высоты на город, на дали, простирающиеся перед ним, нащупал в кармане монету покрупнее и сбросил ее вниз. Сколько мог, проследил за ней взглядом.

Над сном монастыря девичьего

Все тихо на сто верст окрест.

На высоте полета птичьего

Над крышей порыжелый крест.

Монашки ходят в домотканое

Одетые, как век назад,

А мне опять, как окаянному,

Спешить куда глаза глядят.

С заиндевевшими шоферами

Мне к ночи где-то надо быть,

Кого-то мучить разговорами,

В землянке с кем-то водку пить[136].

Там, на колокольне Никитской церкви, обдуваемый прохладным ветром, Логинов подумал, не уйти ли добровольцем на фронт. Так проще. Так привычнее, чем заново обретать родину в стране, которая стала другой, стала такой, в которой непросто обнаружить Родину ему, а его сыну – тем