Мои друзья - Хишам Матар

– Что же нам делать? – растерялась она.

– Готовь на пару, – предложил брат, и только тут мама заметила, что он морщится, с трудом скрывая улыбку.

Она замахнулась на него фартуком, хлестнула довольно крепко. Он засмеялся. И теперь хохотали мы все.

– Вот ведь ишак, – фыркнула мама.

– Целый ящик, королева, – сказал он, обнимая мать и нежно целуя в макушку.

Мамины глаза сияли от счастья, а улыбка была настолько красивой, настолько наполненной всем, чем она была и чем остается: и ребенок, и взрослая, а потом стареющая женщина, ее рожденное и умирающее «я». Я понимал, что имел в виду Валид.

95

В соцсетях стали появляться аккаунты, повествующие, как Мустафа отличился на поле боя.

«Некоторые люди созданы для этого, – писал анонимный участник. – Ребята, вы знаете, о чем я. Вы встречали их на семейных торжествах, свадьбах, похоронах, в школьных поездках, когда у автобуса внезапно спускает колесо. Они всегда знают, что делать. Мустафа аль-Тоуни один из таких людей. Благослови его Господь. Бросил жизнь в беспечной роскоши в Лондоне, где он работал менеджером в большой международной фирме по недвижимости, чтобы сражаться за свою страну».

Еще один, утверждавший, что сражался бок о бок с ним, писал: «У него душа генерала, храброго, но не беспечного, способного на громадный риск, но вместе с тем разумного стратега. Я пошел бы за ним в самый ад».

Его мать публиковала фотографии сына в разных видах – увешанный оружием, обвитый патронташами, и ни на одной он не улыбался. Наоборот, лицо его выражало вековую усталую печаль, словно он встретил свою судьбу, которой втайне страшился. Намечавшееся брюшко полностью пропало. Руки стали рельефными, борода густой и длинной. Были фотографии, на которых он молился на виду у всех, и его бойцы рядом с ним, с винтовками, лежащими у ног. Он казался искренним, и его смирение ощущалось как подлинное, и трудно было принять, что молился он только из чувства долга, дабы поддержать боевой дух и избежать критики.

Вскоре среди различных групп людей, присоединившихся к боевым действиям – студентов и профессоров, лавочников и адвокатов, судей и инженеров, не подготовленных к войне и новичков в этом деле, – он стал лидером, человеком, который не колеблясь отдает приказы или дает затрещину каждому, нарушившему строй. «Потому что дисциплина, – как написал в одном из постов некий аноним, – важнее всего». Я подозревал, что поначалу Мустафе это давалось нелегко, но был почему-то уверен, что со временем подобные подтверждения авторитета становились все проще и возникали с неотразимой быстротой удара хлыста, отлично согласуясь с непостижимой безудержностью, всегда ему свойственной. Потому обрывки новостей о Мустафе, исходящие от тех, кто знал его или утверждал, что знал, от людей, сражавшихся рядом с ним, меня не удивляли. Напротив, разглядывая фотографии друга и читая то, что говорят о нем другие, я словно следил за своим параллельным «я», тем «я», которым не был, тем, которым не стал. В те дни я жил с ощущением, что из моей жизни изъяли брата-близнеца. Порой я был вовсе не тем, кто едет в автобусе на работу, но внешним существом, наблюдающим за поддельной версией себя и делающим это с минимальной дистанции.

Ночи мои тоже не были безмятежны. Мне начал сниться Мустафа. Он являлся с разговорами, ласково обращаясь ко мне, как будто мы не были разлучены, а продолжали идти рука об руку, как прежде. В одном из таких снов я встречаюсь с ним в каком-то укромном месте, где он устроился на ночь отдохнуть. Я предлагаю приготовить ему поесть, но он мотает головой и улыбается.

«Вонь твоего собственного немытого тела, – говорит он, – даже это становится нормальным, а по временам, когда спешишь, становится приятно привычным». А потом говорит: «Изнуряющие дни, когда плоть уцелела». Фраза, на которой я проснулся, кажется, была ключевой этого сна.

В другом сне он говорит: «Радость совместной молитвы, – и говорит с лютой тоской, как будто я отказался от предыдущего предложения помолиться вместе с ним. – Необъяснимые внезапные приступы тошноты», – продолжает он, не желая настаивать.

«Окно осталось открытым, и сквозь него я урывками вижу нормальное течение жизни. Женщина моет полы. Я никогда не забуду ту женщину», – говорит он и чуть не плачет. И я тоже чуть не плачу во сне.

Еще в одном сне он подходит ко мне и шепчет: «Жизнь и все, что в ней, здесь заключено в каждом луче света. Парни со мной. Ответственность, которую я за них чувствую. Убывающая слава войны. То, как терпение передается другому. Море, когда его замечаешь. Еда, и как ты либо безудержно обжираешься, либо не ешь вообще. И ничего между. Здесь ничего не бывает посередине». И его лицо, сочувствующее, сожалеющее, что ему пришлось рассказывать мне об этом, желающее, чтобы все это я узнал сам.

96

Я написал Хосаму про сны и сказал, что всерьез рассматриваю поездку. Я искал ободрения и поддержки. Думаю – нет, я уверен, – если бы в те лихорадочные дни он был в Лондоне и сказал: «Давай, поехали домой», я бы так и сделал. Но Хосаму хотелось писать совсем о другом. Он хотел рассказать про Малак, которая, как он признался гораздо позже, «кажется, моя судьба».

Она дочь двоюродной сестры моей мамы, самая младшая из семи детей, – писал он, – она родилась в тот год, когда я уехал из дома. Годом позже скончалась ее мать, и она оказалась в доме моих родителей. Ее поселили в моей бывшей комнате. Сейчас ей тридцать шесть, ровно столько лет я отсутствовал. Целая жизнь, прожитая в той жизни, которую я прожил в другом месте.

Несколько дней назад я прогуливался в саду и услышал, как в ванной шумит вода в душе, а окно приоткрыто. Никто, кроме меня, так не делал. Мне нравилось смотреть сквозь струи на деревья и обшарпанную стену. Я мельком увидел тело Малак, поблескивающее бронзой в дымке зеленоватого света. Я отвернулся – не думаю, что она меня заметила. Но, может, и да, потому что с тех пор между нами образовалось настороженное молчание. Лет десять назад я слышал, что она вышла замуж за человека, который ей нравился, не того, кого ей выбрали, но того, кого выбрала сама. Впрочем, здесь такие браки редко оказываются удачными. У пары, почти не имевшей возможности проводить время друг с другом до брака, всегда очень хлипкие