Тамара. Роман о царской России - Ирина Владимировна Скарятина

проболтался! Я ведь знала, что ему нельзя было доверять. Я поняла это, когда впервые увидела его в тот день у Агриппины Ивановны. Тут меня захлестнула волна негодования. Выходит, что со мной до сих пор обращались как с ребёнком! Со мной, старавшейся изо всех сил скрыть от Мамы истинное положение дел, дабы не причинить ей боль, поскольку было совершенно ясно, что если б когда-нибудь она о нём узнала, то была б убита горем, обвинив себя в том, что сделала несчастным собственное дитя. Ну, и какой в этом был смысл? Всё равно теперь правда вышла наружу, и ничего нельзя было изменить …

Хотя нет, сейчас они с моим слугой действовали за моей спиной, чтобы застать врасплох моего мужа! Каким бы плохим он ни был, он всё равно оставался моим мужем, "в горе и радости". Ну, в данном случае "в горе", хотя, в конце концов, кого это должно было, кроме меня, волновать? К этой минуте я уже стала в своём решении твёрдой, будто вокруг меня постепенно образовывался толстый слой льда.

Несколько мгновений я стояла, внутренне дрожа от гнева, но мне удалось взять себя в руки.

"Пожалуйста, Мамуся, уходи! – наконец дрожащим голосом взмолилась я. – Ты не имеешь права вставать между супругами! Это моё личное дело".

"И моё тоже, – перебила она. – Ты моё дитя, и замужем ты или нет, восемнадцать тебе или восемьдесят, я всё равно твоя мать, имеющая материнские права и авторитет. Если я захочу остаться, то я останусь, и ты не сможешь мне помешать".

"Что ж, душенька, очень хорошо, ты вынуждаешь меня совершать этот ужасный поступок".

Я нажала на кнопку, и почти сразу появился Сергей. Он тоже выглядел расстроенным и бледным.

"Княгиня желает, чтоб её экипаж был подан сию же минуту. Проводите её до двери", – услышала я свой непривычно жёсткий голос.

Её глаза приняли страдальческое выражение.

"Ты понимаешь, что ты творишь? Ты выгоняешь прочь собственную мать, – по-английски прошептала она. – Да простит тебя Господь, дитя моё; не думаю, что когда-нибудь это сделаю я".

И с высоко поднятой головой она покинула кабинет, сопровождаемая Сергеем, а я, буквально ослеплённая слезами, бросилась назад в свою спальню и, рухнув на кровать, прорыдала всю ночь.

Что я наделала, ох, что же я наделала? Выгнала из дома свою мать, которая меня обожала, чтобы защитить своего мужа, которому было на меня наплевать! Но в Библии же сказано, что нужно оставить своих отца и мать и прилепиться к мужу … Ну, и как мне теперь нужно было поступить? Что подсказывала на этот раз моя свободная воля? Слушаться свою мать или защищать мужчину, за которого вышла замуж?

На рассвете я услышала, что Алексей вернулся. Вскочив с постели, я к нему подбежала, возможно, неосознанно ища помощи и утешения. Однако тот, как обычно, был пьян и уставился на моё опухшее и заплаканное лицо налитыми кровью сердитыми глазами.

"Что ты здесь делаешь в такой час? Шпионишь за мной? На редкостной же красотке меня угораздило жениться! – яростно заорал он, отталкивая меня и направляясь к своей гардеробной. – Уходи, я даже видеть тебя не хочу. Мне нужны рядом прекрасные женщины, а не уродины с раздутыми телами и красными одутловатыми рожами. Давай-ка, отвали …"

"Но, Алексей, – вскричала я. – Мне так много нужно тебе рассказать! Начнём с того, что меня обокрали – мои бриллиантовые ожерелья и серьги …"

На его лице появилось удивлённое выражение, и на мгновение он замолчал. Затем прочистил горло.

"Итак, наконец ты заметила, – пробурчал он. – Я всё гадал, сколько времени у тебя это займёт".

"Но что случилось? Я тебя не понимаю", – пролепетала я, абсолютно растерявшись. Возможно ли, что он знал, кто был вором? А если да, то почему не сообщил мне раньше?

"Вот что случилось, Тамара, – хрипло сказал он, опираясь на стол и глядя на меня глазами, которые, хотя и были до сих пор налиты кровью, постепенно начинали проясняться. – На самом деле всё очень просто, если б только ты пораскинула мозгами".

"Так что же это?" – спросила я, затаив дыхание, когда он сделал паузу, улыбнувшись какой-то болезненной, безрадостной улыбкой.

"Что ж, какое-то время назад я проиграл в клубе приличную сумму денег. В действительности достаточно много. И человек, который выиграл, потребовал, чтоб я заплатил сразу. Я не мог собрать необходимую сумму в одночасье, а просить мать мне не хотелось – ты же знаешь, какие она устраивает сцены … Поэтому я заложил твои бриллианты. Однако они в полной сохранности, и у меня где-то есть чек …"

Он порылся в карманах.

"Заложил бриллианты? Почему же ты, ради всего святого, мне не сказал, вместо того чтобы заставить думать, что их кто-то украл? Боже мой, разве ты не знал, что я, если понадобится, тебе их отдам? И зачем было менять на стекло? Что за мерзкий трюк!"

"О, я не хотел тебя тревожить в твоём состоянии и знал, что ты ещё довольно долго не будешь носить бриллиантовые ожерелья. Кроме того, я решил, что ты подмены не заметишь, а я смогу вернуть бриллианты на место, прежде чем ты что-то заподозришь".

Уловки и ложь! … Внезапно я почувствовала себя точно так же, как тогда, у мадам Курба́, когда Надя меня оскорбила, и, сильно размахнувшись, ударила Алексея кулаком прямо в челюсть. С рёвом боли он ко мне метнулся, но, по счастью, был слишком пьян, чтобы двигаться резво, и, прежде чем он успел что-либо предпринять, я развернулась и рванула в свою спальню, заперев там дверь и придвинув к ней всю мебель, какую смогла. Алексей колотил в дверь, пытаясь её сломать, но, привлечённые шумом, прибежали Сергей и его лакей, и вскоре я услышала, как те поволокли его спать.

В отчаянии я проплакала несколько часов. Какой же прекрасной особой я оказалась, сначала прогнав из дома собственную мать, а позже ударив мужа по лицу, когда тот был пьян и беспомощен! …

В то утро, когда Маня вошла в спальню, я была не в состоянии встать и лежала, дрожа всем телом. Испуганная, та позвонила Маме, которая приехала так скоро, как только смогла, сопровождаемая Танькой, Няней, мисс Бёрнс и доктором Руковским. Спустя десять минут примчались и Папуся с Дедусей. Когда все они собрались вокруг моей постели, я почувствовала себя лучше и вновь в безопасности.

Доктор, согласно этике своей профессии, не мог лечить меня сам и спешно вызвал Профессора.

А этот противный джентльмен велел