Камила - Станислава Радецкая

— Лучше спросить у самой девицы, барон, — отозвался судья. От него не укрылось мое волнение, если судить по его острому взгляду. — Ты говорила, что была тогда в Буде, верно?

Я кивнула и выдавила из себя тихое: «Да, господин судья».

— Что ты делала в Буде? С кем ты жила?

— У… опекунши, — я не знала, как назвать мадам, и от отчаяния выпалила первое, что пришло на ум.

— Как ее звали и чем она занималась?

Судья холодно глядел на меня. Молчание затягивалось, потому что я не могла сказать правды, а лгать не поворачивался язык.

— Торговлей… — наконец выдавила я.

— У нее была лавка?

Я покачала головой.

— Чем она торговала?.. Где была ее лавка? Отвечай же!

Они все уставились на меня, и мне захотелось раствориться в воздухе.

— Дайте ее мне, - проворчал барон фон Эхт. Грузный, как медведь, он сжал кружку в кулаке, и она поменяла форму. — Я вытрясу из нее правду!

— Подождите, друг мой. Она боится отвечать. Что ж, это закономерно: тот, кто лжет, тот бежит от истины, как черт от ладана. Но мы еще не на суде, поэтому ты, девица, можешь воспользоваться этим.

— Она так растерялась, точно сама была в том доме, — ровно вставил Штауфель. Он вспомнил меня, я была готова в этом поклясться, и теперь расставил мне ловушку. — Иначе бы зачем ей запираться, если совесть чиста?

— Это мысль, — судья обернулся было к нему, но тут же вернулся ко мне. — Ты жила в том доме?

Я обреченно кивнула. У меня не было сил возражать.

— Шлюха у меня в служанках! У моей невинной дочери! Не потерплю! — взревел барон. Он порывался вскочить, и, наверное, избил бы меня, но судья остановил его властным жестом.

— Ты продавала себя? — вкрадчиво спросил старик.

Я помотала головой. Своими вопросами они точно сорвали с меня одежду, и теперь мне некуда было спрятаться.

— Как так может быть, если ты там жила?

Я пожала плечами, но все-таки выдавила из себя.

— Я девственница, господин судья…

— Это не доказательство, — быстро вставил Карл-Йозеф. — Некоторые девки любят извращения и потому подставляют другие… Простите, отец, — он сник под тяжелым взглядом барона, которому вряд ли понравилась осведомленность сына.

— То есть, ты опять солгала, что была с конюхом? — судья не обратил внимания на сына барона. Он действительно был борзой, взял след моих слов и не желал отпускать его.

Я опять кивнула.

— Да, он сказал то же, — пробормотал себе под нос судья.

— Кинуть ее в тюрьму за поганый язык! — барон недовольно щелкнул пальцами, и сын долил ему вина, уронив несколько капель на стол. — Не терплю людишек, которые платят злом за добро.

Судья скрестил руки на груди. «Я ведь предупреждал», явственно читалось в его взгляде.

— И все-таки, если это недомыслие, то тюрьмы она не заслуживает, — его голос обволакивал, утешал. Но я ему не верила. — Скажи честно, девица, ты распускала ложь из мести?

Если бы я была сильной и смелой, я бы твердо заявила ему «нет», и повторила бы свои слова о том, что видела Штауфеля и что он — убийца, и с гордо поднятой головой приняла бы любое наказание. Но, увы, мой характер был слаб, как полевая трава, и я боялась тюрьмы, и растерянность накрывала меня с головой. Как знать, что стало бы, если бы тогда я отреклась от своих слов! Но я промолчала и опустила голову.

Судья вздохнул и позвонил в колокольчик. Явившейся служанке он приказал сходить за стражниками и принести еще вина господам. Я стояла на месте, как будто примерзла к деревянному полу, и не пробовала сделать даже попытки к бегству. Господа больше не глядели на меня и обсуждали уже иные дела, которые волновали их куда больше, чем я.

Дорога в тюрьму запомнилась мне плохо. На глаза то и дело наворачивались слезы, хотя я не могла толком объяснить, что заставляло меня плакать. Я потеряла службу, деньги и доброе имя, но это было не так важно. Во сто крат сильней сердце ныло, что все усилия Иштвана и тетушки Амалии дать мне достойную жизнь пошли прахом. Пропащая у меня душа! Как ни крути, я возвращаюсь туда, где должна была быть уже давно, после смерти Марии.

На мое счастье, меня не стали обыскивать и приковывать к стене, но, когда я оказалась посреди переполненного подземелья, мой дух окончательно угас. Среди ругани и молитв, вони от испражнений и грязной одежды, в холоде и сырости камня я точно оцепенела, боялась сделать лишний шаг. Мое появление осталось незамеченным среди разноцветной оборванной толпы, и я мелкими шажками отошла в дальний угол, чтобы присесть на кучу смрадного тряпья. Однако под мной кто-то зашевелился, забарахтался, кляня белый свет, и мне пришлось спасаться бегством.

Ганс не замечал меня, и я не навязывала ему общества. Чаще всего он сидел, уставившись в одну точку, и пальцы его перебирали звенья цепи, которой были скованы запястья – одно за другим, и так бесконечно. Редко-редко он заговаривал с кем-нибудь по собственной воле и один раз разбил лицо сумасшедшему, который обходил камеру и клянчил медную монетку, чтобы отдать долг, пока в