Камила - Станислава Радецкая

него плевали или дергали за полы камзола. Этот бедный старик был секретарем у знатного человека, но из-за игры в карты и женитьбы на молоденькой продал часть его книг, после чего угодил в тюрьму. Большую часть времени он бредил, что находится на службе, и заключенные казались ему важными посетителями дома, и лишь иногда он начинал рыдать и скулить, как побитая собака, сожалея о потерянной свободе и непоправимой ошибке. Здесь, в тюрьме, были и разбойники, и бродяги, и шлюхи, и старуха, которую отправила в тюрьму собственная дочь, и пара дворян, у которых не нашлось денег выкупить себя, и младенец, страдавший поносом, отчего его мать ругалась на чем свет стоит, и поддельный монах, собиравший деньги на несуществующую церковь… От безделья и спертого воздуха они ссорились или зло подшучивали друг над другом, а когда приносили еду, начиналось настоящее побоище.

В первую же ночь у меня украли чепец и гребешок и сменяли у стражников на крепкую водку. Мне поднесли глотнуть из бутылки, якобы из уважения, и отказываться не стоило, чтобы не злить негодяев. Я отпила совсем немного, но из глаз полились слезы, а в нос точно насыпали табаку с перцем; мне подумалось, что пить это нельзя. Одна из девок решила, что споить меня будет весело, но я сделала вид, что меня начало тошнить прямо на ее юбку, и она оставила меня в покое.

Кормили здесь плохо. Слабым, старым и малым доставались лишь объедки, потому что даже за горсть каши приходилось драться, а за хлеб воры нанимали себе из этих несчастных слуг, которые вычесывали им вшей, чесали пятки и служили мишенью для издевательств. В первый день я набрала себе каши в подол передника (деревянная посуда считалась здесь необыкновенной роскошью и признаком богатства), но съесть ее не смогла. Рядом со мной появились мальчик с девочкой, лет пяти, не больше. Они ничего не говорили, лишь как голодные галчата, жадно смотрели на склизкое, пресное угощение, и я переложила им половину прямо в чумазые ладошки. Дети немедленно набили себе рты, не обронив ни слова благодарности, и слева от меня хрипло засмеялась старуха, прикрывая костлявыми, разбухшими в суставах ладонями лицо.

— Блаженная, - припечатала она. — Раздаешь еду, словно можешь без нее прожить. О себе подумай. Здесь все думают только о себе.

Старуха больно ущипнула меня выше локтя, но я промолчала. По ее иссохшему лицу и запавшим глазам было видно, что она голодна и давно не ела досыта.

— В раю тебе зачлось бы, — закаркала она. — Но таким, как ты, там не место! Не прикоснутся к одеждам Девы, не соберут слез Его!

— Если хотите есть — берите, — я протянула ей передник. Она затряслась и запустила свои пальцы в остатки, чтобы жадно набить ими беззубый рот.

— Добро, добро, — забормотала старуха, после того как облизала свои ладони. Она прислонилась к стене и прикрыла глаза. Когда я принялась соскабливать остатки с ткани, чтобы хоть немного отведать самой тюремной манны, она зыркнула на меня одним глазом и добавила:

- Запомню тебя, попрошу перед Ним. Недолго мне здесь осталось.

Ответа старуха не ждала и вскоре захрапела. Мне почудилось, что кто-то смотрит на меня, и, когда я подняла голову, то увидела Ганса. Он медленно отвернулся от меня, и я не могла понять: осуждает он меня или нет.

На второй день все повторилось, но теперь я делилась кашей уже с тоской – тем более, что еду у них отнимали взрослые, стоило им только зазеваться. Мне хотелось есть, пусть не до рези в животе, но я уже не была уверена, что стоит подкармливать старых и малых. Они будто услышали мои мысли и больше не заговаривали со мной в тот день, и впервые за долгое время мне начала явственно мерещиться тарелка с жареными свиными колбасками и овощами. Я видела, как лопается поджаристая шкурка под ножом, и сок растекается по деревянной тарелке – сладкий, сытный, горячий, и мне даже чудился чудесный запах вареного мяса с приправами, проникавший сквозь нечистоты.

Из грез меня вытащил женский крик. Несчастный младенец опять испачкал материнскую рубаху, уже засиженную мухами, и мать, не обращая внимания на его беспомощный плач, бросила его с проклятьями прямо на каменный пол. Послышался тихий треск — ведь косточки у младенцев хрупкие, а этот упал прямо головой вниз, и несчастный малютка затих навсегда. Воцарилось короткое молчание, а потом кто-то захохотал, заулюлюкал, а одна из товарок горе-матери отвесила ей пощечину. Словно кошки, они сцепились рядом с еще не остывшим трупиком, и я не могла отвести от него глаза - мне было жаль его, так бесславно пришедшего на этот свет, помершего без отпевания в язвах от собственных испражнений, мне было радостно за него, ведь ему не пришлось долго мучиться, чтобы отправиться к Господу, мне было страшно за тех, кто остался здесь, неприкаянный, проклятый, чтобы нести проклятье все дальше.

— Не смотри туда, — на плечо мне легла рука, и я вздрогнула. Ганс подполз ко мне незаметно, и я повернулась к нему. Он хмуро глядел на меня: сломленный и пойманный, но он казался мне почти родным в этом аду. Я ткнулась лбом ему в плечо, и он неуклюжим движением погладил меня по волосам, и холодная цепь легла мне на шею.

Мы молчали, пока шум не угомонился. Трупик унесли; дерущихся баб разняли; и только безумец с надрывом читал молитвы, пока ему не дали в зубы. Ганс сунул мне в руки тонкую полоску вяленой конины, пояснив, что он сменял немного на ремень и кое-какие другие вещи. Я взглянула на него с благодарностью и, отломив кусочек, положила его за щеку. Во рту стало горько и солоно, но вскоре на их место пришла сладость.

— Не ждал тебя здесь, — обронил он. — Ты ради меня попала сюда?

Я пожала плечами.

— А говорили,