Камила - Станислава Радецкая

легко. Мне казалось, что уж теперь-то все наладится, и убитые будут отомщены, а невинные спасены, но никому не дано знать, что именно уготовано им Богом.

Глава девятнадцатая

Три дня я провела в гостях, и на четвертое утро пришла весть, что мне надо появиться перед судьей, но не в суде, а в его доме. Я попрощалась с каждым из детей, к которым успела привязаться, и поблагодарила хозяйку за гостеприимство — она смогла сделать так, что заключение не казалось мне тягостным, хоть выходить из дома мне было нельзя. Она перекрестила меня и благословила, хоть и осуждала меня за влюбленность в убийцу, и вначале подозревала во мне хитрую и пронырливую девку, которая прячется за маской покорности.

У дверей судейского дома стояла знакомая карета, и мне стало не по себе. Мой хозяин приехал — вот что значил этот поспешный вызов. На козлах сидел лакей и покуривал длинную трубочку. Он сплюнул мне под ноги табачной слюной и ухмыльнулся, но я сделала вид, что не заметила его презрительного лица, и поспешила пройти мимо. Мне отворила та же служанка. Она бесстрастно взглянула на меня и провела наверх. Из глубины дома слышались радостные детские голоса, и я мельком успела увидеть в приоткрытую дверь нарядную златокудрую девочку в розовых шелках, которая отталкивала блюдо со сластями. Я и не думала, что у судьи есть дети или внуки — он казался мне таким важным, точно был выше простых человеческих радостей.

Я вошла внутрь комнаты (на этот раз меня привели в гостиную, а не в кабинет) и остановилась у дверей, исподлобья оглядывая присутствующих. Господа вольготно расселись вокруг стола, на котором стояли закуски и початая бутылка вина; кроме судьи здесь был господин барон, его сын и сам Штауфель. Меня бросило в жар — угощение и вино значило, что мои слова пропали втуне, никто им не поверил, и все было зря. Судья ведь предупреждал меня почти открыто, а мне и в голову не пришло, что он говорил о себе. Чего же стоит императорское правосудие, если из невинных признание добывают пыткой, а судья сидит за одним столом с тем, кого подозревают в убийстве?

— Вот она, — произнес судья. Сегодня он был напудрен больше, чем обычно, мертвенно-бледный старик с болезненным нарисованным румянцем.

Они обернулись ко мне: барон — с брезгливостью, его сын — с интересом, а о чем думает Штауфель я уловить не могла. Его взгляд оставался для меня все таким же непроницаемым.

— И ее я пригрел в своем доме! — воскликнул барон фон Эхт. Кажется, он уже выпил, глаза у него были мутными. — Никогда, друг мой, ни-ког-да, не поддавайтесь на бабские уговоры. Ничего они не понимают в слугах. Слуги должны быть верными и отдавать за господина свою кровь до последней капли! В наше славное время так и было, да. Это сейчас молодые носятся с идеями просвещения: школы для бедных, права жидам, законы о крестьянах — все это не доведет до добра! На вольномыслии они сломают шеи, когда какой-нибудь безродный выскочка попробует встать наравне с достойнейшими людьми… — он выдохся и перевел дух.

— Не след вам сейчас говорить о политике, почтенный отец, - вмешался его сын. – Это разговор долгий, и, как вы знаете сами, нелегкий. Простите, что смею вам указывать, но вначале надо разобраться с девкой.

Барон неразборчиво проворчал себе под нос, уткнувшись в кружку, и судья торжественно кивнул, поправляя манжету кружевной рубашки.

— Уверен, что девица поступила свойственно ее низкому происхождению, воспитанию и женскому уму, — заметил он. — Я не стал заключать ее в тюрьму. Мне доводилось видеть немало глупых девиц, которые клеветали, чтобы спасти возлюбленных. Или осудить тех, кто их бросил. Не думаю, что случай этот отличается от прежних.

— Вы совершенно правы, почтенный, — опять подал голос брат моей госпожи. — Эта девка хвостом ходила за моим другом, чье имя она осмелилась извалять в грязи. Но мы предпочитаем служанок пофигуристей и миловидней. Этого она не могла стерпеть. Моего конюха она тоже водила за нос, я знаю это. Мне пришлось его пороть из-за нее. Он плохо чистил мне коня. Что же до моего друга — я готов отдать всю свою кровь за него. Эберхардт смел и благороден, обвинять его в том, что он — жестокий убийца-оборотень, это… — Карл-Йозеф не нашел нужного слово и оскорбленно выпрямился. — Зачем бы Эберхардту брать девицу силой и убивать? — после паузы поинтересовался он. — Простите мою прямоту, господин судья, но любая по доброй воле пойдет за моим другом куда угодно, стоит только поманить.

— А что скажет сам господин Штауфель?

— Мой друг так рьяно защищает меня, — когда тот заговорил, я вздрогнула от его глухого бесстрастного голоса, — что мне, право же, нечего добавить. Я не видел прежде этой служанки, и не знаю, отчего она воспылала ко мне такой ненавистью. Припоминаю, о каком убийстве она твердит. Год назад, когда я был в Буде, я захаживал в один веселый дом, к девкам, — Штауфель опустил глаза, будто ему было неудобно об этом рассказывать, и я заметила, как брат моей госпожи с интересом на меня посмотрел. — Одна из них, вероятно, обокрала гостя, и, говорят, он в ярости убил ее. Или кто-то из ее завистливых товарок, не знаю. Как не знаю и того, какое отношение это имеет ко мне, господа.

Меня затрясло, когда он сказал об этом. Я хотела крикнуть, что Аранка ничего не крала, но вовремя одумалась, только сильно сжала кулаки.

— Откуда ей известна эта история? — неожиданно спросил барон, указав на меня кружкой. — Разве она была в Буде? Жена говорила, будто она жила в Вене вместе с теткой.