Камила - Станислава Радецкая

и баронессы фон Эхт… — я опять запнулась. — Тот юноша, которого сегодня или вчера поймали, он ни в чем невиновен.

— Смелое утверждение, дитя. Каждый из нас виновен хоть в чем-то. Если не перед людьми, то перед Богом и совестью.

Он был прав, и я залилась румянцем.

— Но он не виновен в том, в чем его обвиняют. Он сбежал от своего господина, но он не вор и не убийца.

— А, — медленно сказал судья и снял очки. Я завороженно глядела, как он протирает стекла платком. — Вот за кого ты вступаешься. Но он сознался после первого допроса.

— Он наклеветал на себя! — я подалась вперед и чуть не уронила сумку. — Господин судья, я хочу уповать на вашу справедливость, потому что он не мог этого сделать!

— Отчего же?

— Я провела ту ночь с ним.

Я думала, мне будет трудно выговорить эти слова незнакомому старику, но ложь с легкостью вылетела из моего рта. Он замолчал и во взгляде его появилось любопытство.

— Удивительно. Юную Венеру всегда тянет слушать ласковые речи и любоваться красотой, что бы под ней ни скрывалось, — он говорил длинно и не слишком для меня понятно. — Воинственного Марса она ценит позже, когда уже раздаст свое сердце и красоту каждому жаждущему, если он красиво поет. Твои слова ничего не доказывают, дитя.

— Почему?

— Женский ум вряд ли осмыслит то, что я скажу; он старается бить в лоб, не углубляясь в дебри философии, и в этом его отличие от разума мужского. Слова есть слова, дитя, и толку в одних словах столько, сколько поливать сад во время наводнения. На месте преступления остался след твоего возлюбленного, — он замолчал и отвернулся к окну, после чего счел нужным пояснить. — Подошва его сапог.

— Но ведь… — я растерялась. Об уликах я и не подумала. — Но ведь не только ему сапожник делал сапоги, господин судья. Я уверена, кто убийца, и это не он.

— И кто же?

Я почти не колебалась, прежде чем назвать его имя.

— Человек по имени Эберхардт Штауфель. Он гостит сейчас у моих хозяев, господин.

— Почему же ты так уверена, дитя?

— Я видела, как он возвращается в ту ночь на рассвете. И еще я видела его перед другим убийством.

— Перед другим убийством?

— Да… Это было год назад, в Буде.

Судья долго и испытующе смотрел на меня, откинувшись в кресле, пока я не начала теребить край своей холщовой сумки.

— Это очень серьезное обвинение, — неторопливо заметил он. — Ты еще можешь взять свои слова назад, девочка. Подумай об этом. Если ты откажешься, мне придется посадить и тебя под замок, потому что клевета на достойного человека наказывается сурово. Пока она не доказана, под подозрением остается клеветник. Не думаю, что это понравится твоим хозяевам.

— Им это не понравится, — набравшись смелости, шепнула я. Голос почти пропал, словно я наелась снега. — Но это правда. Я знаю, он виновен.

— Стоит ли тебе рисковать своим будущим? Если он друг твоих хозяев, то у него есть деньги и связи. Они перевесят слова служанки. А дознание? Его ты не боишься?

— Боюсь, господин судья, — я не лгала; мысль о пытках вызывала дрожь, — но ведь убийства не прекратятся, если повесят невинного.

Звякнула крышка чернильницы. Мой собеседник не ответил, и его лицо стало строже, пока он глядел на неочиненное перо. Я опустила голову. Мне казалось, что меня будто унесло в утлой лодке на середину озера, и лодка протекает, и нет из нее спасения. Судья, похожий на борзую, чьего имени я не знала, мне не верил.

Он очинил перо и принялся писать, изредка прерываясь, чтобы задать мне вопросы: как меня зовут, что я видела в тот вечер, и что за убийство произошло раньше, и как я узнала убийцу. Я рассказала ему обо всем, умолчав только о месте убийства Аранки, и о том, что именно я нашла ее мертвой. Я еще надеялась, что он не узнает о доме греха, и о том, как меня подозревал капитан, а если узнает, то потом, когда настоящий убийца будет наказан. Он написал три письма, дождался, пока чернила высохнут, и запечатал их сургучом.

— Сдается мне, дитя, тобой движет желание справедливости. Если бы я был твоим отцом, то видела бы ты что или нет, я велел бы тебе позабыть об этом, — он говорил сухо, отрывисто. — Я вызову людей, которые отведут тебя в дом тюремного надзирателя. Там ты поживешь несколько дней, пока не будет доказана вина господина Штауфеля или твоя. Любовь — прекрасное чувство, — неожиданно добавил судья, — но глупость отвратительна.

Я покраснела и промолчала, хотя у меня было что сказать и о любви, и о глупости. Судья оказался добрей, чем мне мнилось, и я нисколько не возражала против того, чтобы пожить взаперти в доме у тюремного надзирателя. Господам придется отложить свой отъезд из-за разбирательства, но это меня волновало мало, и я почти не думала о них и о том, как вернусь в хозяйский дом.

В доме у надзирателя меня приняли хорошо. Его жена — вечно уставшая женщина лет двадцати пяти, — обрадовалась неожиданной помощи и беззастенчиво приставила меня к работе по дому. Я помогала ей с тремя детьми, с уборкой и стиркой, и, странное дело, на душе впервые было