Камила - Станислава Радецкая

Моя госпожа была в саду: она читала матери вслух, нежась в рассеянной тени деревьев, пока Замир отгонял от них мошек и мух большим опахалом из разноцветных страусовых перьев. Баронесса задремала под убаюкивающее чтение, и моя госпожа делала паузы между предложениями все длинней и поглядывала на мать, чтобы убедиться в том, что та действительно спит. Она увидела меня и вытянула шею, беспокойно подняв бровь. Я умоляюще поманила ее к себе, и моя госпожа тихо выбралась из кресла, чтобы не побеспокоить мать. Путаясь и запинаясь, я пояснила ей, что мне надо уйти, прямо сейчас, и этот день можно вычесть из моего жалования, но остаться я никак не могу. Чем дальше она меня слушала, тем сильней на ее лице отражалось разочарование.

Баронесса оглянулась на спящую мать, чтобы после шепотом спросить у меня: зачем мне нужно отлучиться. Молчать не было смысла, и я рассказала ей о том, что Ганс в тюрьме.

— А, последний поцелуй возлюбленного, — невесело сострила она, но уйти разрешила, наказав вернуться до рассвета. Госпожа добавила, что если ее спросят, то она скажет, что я ушла к доктору по важному делу. Тогда мне не пришло в голову, как двусмысленно прозвучит эта фраза, и я в благодарность расцеловала баронессе руки.

Перед уходом я зашла на кухню, чтобы взять чего-нибудь перекусить в дорогу. Здесь уже все знали, и разговор на кухне смолк, как только я отворила двери. Кухарка пристально следила за каждым моим движением, точно глазастая хищная птица, и я видела, что она жаждет вцепиться в меня и выпытать все, что у меня на душе; они ждали, когда я начну разговор, чтобы начать жалеть меня и обсасывать наши косточки, но я не проронила ни слова, только взяла ячменных лепешек, немного мяса и вина. Теплый ноздреватый хлеб в руках напомнил мне об Иштване и о днях свободы, когда лепешка была лакомством; если б он оказался на месте Ганса, я бы сделала все и даже больше, чтобы освободить из тюрьмы. О Гансе я могла позаботиться лишь как сестра о брате: накормить, утешить и рассказать правду.

После долгих дождей день выдался неожиданно жарким для конца августа, и я сняла туфли и чулки, чтобы не снашивать их. Ветер вздыхал в шелесте начинающей желтеть листвы, и из глубины леса доносилась дробь дятла. На дорогу передо мной выскочила белая трясогузка и побежала впереди меня, быстро перебирая тонкими ножками, длинный хвост качался вверх и вниз. Изредка птичка останавливалась и вопросительно, по аристократически наклоняла головку набок — она напоминала кокетку на балу, и в другой раз я бы улыбнулась. Холщовый мешок с едой и обувью натирал мне плечо, но если бы мысли могли обрести плоть, то они стали бы хуже цепей каторжника.

До городка я добралась после обеда, когда солнце обратило свой взор на запад. Через ворота меня пропустили без помех, и за пфенниг я расспросила разносчика, попавшегося мне на дороге, где найти тюрьму и дом судьи. Разносчик был так добр, что проводил меня почти до самого тюремного входа, и перед серой каменной стеной моя душа ушла в пятки. Половину припасов я отдала стражникам — необходимая дань, чтобы пройти внутрь, — и оказалась в застенках. Здесь было зябко, и внизу кто-то молился и плакал, как будто грешник взывал из ада. Его голос отражался от стен, множился, гремел, и сердце у меня зашлось, когда он внезапно взмыл вверх и оборвался.

— Это из пытошной, — пояснил мне кривой стражник, который вел меня за локоть. От него пахло луковым супом и мокрым железом. — Душа иной раз не выдерживает мучений. Будто от крика легче.

Мы спустились вниз по крутой лестнице. Здесь, за решеткой, я сразу увидела Ганса — его приковали к стене, как и остальных, и он неподвижно глядел в одну точку, пока его соседи ругались из-за азартной игры. Он не заметил меня, пока я не подошла и не прижалась к железным прутьям, и только тогда вздрогнул. Нос у него был сломан, и кровавая корка тянулась от левой ноздри к углу рта — ничего не осталось от той гладкой красоты, которую так ценили служанки. Кривой окликнул его, и нехотя, гремя цепью, он подошел к решетке.

— Зачем явилась? — спросил Ганс тихо. Его дыхание было спокойным, точно мы были не в тюрьме. Странно, запах лошадей так и не выветрился из его одежды, но сейчас он не казался мне поганым.

— Не хочу, чтобы тебя вешали.

Он впервые взглянул мне в глаза, как будто искал в них ответа на незаданный вопрос. Я выдержала его взгляд.

— Похвальное желание.

— Я принесла поесть.

— Не стоило заботы.

Руки у меня дрожали, пока я открывала сумку, и мне пришлось опуститься на колени, чтобы не уронить свертки с едой.

— Вот, возьми.

— Мне скоро помирать, — он не взял из моих рук ни хлеба, ни мяса. — К чему мне разносолы?

— Можешь отдать их другим. Иначе я выкину их по дороге.

Ганс усмехнулся, и повисло неловкое молчание. Стражник позади громко зевнул.

— Ты ведь не делал этого?

— Какая разница? Что изменится, если я скажу «нет»?

— Все изменится, - мне было трудно говорить, в горле точно застрял волосяной ком. — Если ты невиновен, я могу сказать, что мы были в ту ночь вместе. А еще… Я догадываюсь, кто убийца, и скажу об этом судье. Сегодня. Сейчас.

Он протянул руку и взял меня за подбородок.

— Кто ты такая, Камила? -- Ганс повернул мое