Мои друзья - Хишам Матар

class="p1">24 ноября того года – я помню дату, потому что до сих пор храню билеты, – за три месяца до февральской революции 2011-го, когда никто из нас не мог предугадать, что должно вскоре произойти, я купил три билета на дешевые места в задних рядах на концерт в Королевский фестивальный зал. Программа состояла из русских произведений: «Фантастическое скерцо» Стравинского, фортепианный концерт № 3 до-мажор Прокофьева и 11-я симфония Шостаковича, соль-минор. Я знал, что Хосам обожает музыку Прокофьева. И помнил, как Клэр упоминала Шостаковича. Я ждал их в баре. Заметил их прежде, чем они увидели меня. Они смеялись, входя. Я был бесконечно рад видеть их и видеть, что Хосам так хорошо выглядит. Мы заняли места, я извинился, что пришлось сидеть так далеко. Сцену едва видно было.

– Музыку нужно слушать, а не смотреть, – улыбнулся Хосам.

– И вообще, – вмешалась Клэр, – из дальних рядов гораздо лучше слышно.

Музыка была великолепна, и на антракт мы отправились в радостном возбуждении. Второе отделение взбудоражило даже сильнее. И мы решили, что нельзя вот так просто взять и распрощаться, что нужно посидеть и обсудить то, что мы слушали. Я спросил, успели ли они поужинать, и они сказали, что нет и вообще умирают с голоду. Мы нашли пиццерию поблизости, уселись за круглый столик. Возбуждение, вызванное концертом, бурлило в нас, пока не принесли еду, но затем настроение переменилось.

– Я долгое время чувствовал, что произойдет что-то ужасное, – сказал Хосам, и повисла тишина.

Клэр взяла его за руку. Я ждал и по причинам, которые не могу понять, был уверен как никогда, что те слова, которые он произнес в Девоне, «Пожар, пожар», были каким-то образом связаны с этим предчувствием.

– И все еще чувствую. – Он обращался больше к Клэр.

Она кивнула, утешая.

– Но, – он вдруг отодвинул свою руку и повернулся ко мне, – жизнь, открывающаяся в привычной череде дней, текущих один за другим, должна продолжаться. И когда все сказано и все завершено, то большая часть наших дел в конце концов устраивается, разве нет?

Мы с Клэр торопливо согласились.

– Это заметно, – продолжал он. – Например, в уверенности врачей, стойкости деревьев, солнечном свете, в течении реки. Прожить жизнь не означает, как я порой думал, быть обреченным на то, чтобы наблюдать медленную смерть разных вещей. Или не только в этом, но главным образом и превыше всего остального, и уж точно превыше страны, религии и прочих наших привязанностей, жизнь предназначена для того, чтобы жить.

Не могу сказать, что он меня убедил. Жизнь, чтобы жить, – не самая надежная философия. Тем не менее я был так растроган, что едва сдерживал слезы. А Клэр уронила-таки слезинку и смущенно засмеялась. Ну и я следом.

– Ирландцы плачут по любому поводу, – поддразнил Хосам.

Она в шутку бросила в него салфеткой.

– Плачут и бросаются всякими вещами.

Прогулка по Хангерфордскому мосту, холодный ноябрьский воздух, свежий и бодрящий, свет вечерних фонарей, разбивающийся на тысячи пятнышек о колеблющуюся поверхность Темзы. Хосам, шагавший посередине, одной рукой подхватил под руку Клэр, а другой – меня.

– Отец нездоров, – сказал он и по-арабски рассказал, что у старика был инсульт, после которого он совсем сдал, не может ходить и говорит еле-еле.

– Сочувствую, – выдавил я. – Если ему что-нибудь нужно, я могу попросить отца навестить его.

– Я должен поехать сам, иначе рискую никогда больше не увидеть его снова, – перешел он на английский.

Клэр молчала.

– Не уверен, – пробормотал я.

– Это определенно плохая идея, – решительно сказала она.

85

Если не считать ежемесячных свиданий, теперь уже без Хосама, у которого всегда находились отговорки, мы с Мустафой вели независимые жизни. Нас связывали теплые чувства друг к другу и сложно устроенная близость двух людей, которые вместе пережили страшные события. Мы никогда не говорили об этом, годами. По мере того как наши пути расходились, а расстояние между нами увеличивалось и независимо от того, насколько нежеланным или естественным было это расхождение, каждый из нас втайне винил другого. Один всегда был виноват. Чего я не понимал, так это что молчание делало свое дело, постепенно отдаляя нас друг от друга, пока общее пространство совсем не скукожилось, истончилось. Если дружба, как часто кажется, является общим обитаемым пространством, то наше стало крошечным и не слишком гостеприимным. И это было безмолвно принято и оплакано нами обоими.

Мы поддерживали это шаткое равновесие. Но к январю 2011-го мой старый друг начал претерпевать трансформацию столь же радикальную, сколь и незаметную. Когда мы были вместе, я ощущал его беспокойство. Отчасти я винил себя, поскольку всякий раз, когда Мустафа был печален или взбудоражен, я невольно чувствовал ответственность. Точно так же и он. Возможно, это было отголоском вины, которую мы оба чувствовали по отношению друг к другу из-за того, что произошло на Сент-Джеймс-сквер, как будто с того дня каждый из нас стал хранителем судьбы другого. Или, может, все было вовсе не так, а просто мы оба стали отражениями друг друга, и потому любое мрачное настроение мгновенно отражалось и удваивалось. В тот день, когда мы должны были встретиться в «Сирано», я написал сообщение, что мне нездоровится, а затем, охваченный сожалением, провел остаток дня, размышляя, как бы отыграть назад.

Все пристально следили за новостями из Северной Африки. Регион бурлил надеждами на перемены. Сторонники демократии выступали по радио и телевидению с невозможной прежде уверенностью. А затем начали появляться новости о масштабных уличных демонстрациях в Тунисе. Перемены выглядели необратимыми. Репортеры как заведенные повторяли: «Джинн выпущен из бутылки».

14 января Зине аль-Абидин Бен Али, который правил Тунисом на протяжении двадцати четырех лет, бежал за границу. Я не спал всю ночь, смотрел в телефоне видеорепортажи, лежа в кровати. Особенно один, я просмотрел его несколько раз – мужчина средних лет глубокой ночью в одиночестве на главной улице столицы Туниса. На нем были очки, и он расхаживал туда-сюда в одном и том же ритме, словно пытался что-то вспомнить. Вокруг не было никого, кроме мужчины или женщины, снимавших это, почти влюбленно следовавших за одиноким пешеходом. С отчаянным, но сдерживаемым пылом он кричал: «Бен Али х’руб», «Бен Али сбежал», повторяя снова и снова, его хриплый голос, сильный и свободный, казалось, не просто эхом звенел среди молчаливых зданий под синим светом уличных фонарей, но исходил из глубины внутреннего опустошения. Эти крики растрогали меня до слез, потому что звучали как надежда, и если бы сама надежда обрела голос, то он звучал бы именно так. Интересно, что