Мои друзья - Хишам Матар

– Вот. – Мустафа протянул мне наушник.

Как это он не услышал, что я сказал, удивился я, но в то же время был рад, что Мустафа не расслышал. Каждое его движение было крайне энергичным. Мустафа взял у меня наушник и вставил мне в ухо.

– Жизнь, она предатель, – хмыкнул он. – Вечно норовит ударить тебя в спину. Смотри, смотри. – Он нажал «воспроизведение» и тут же ткнул на «паузу». – Обрати внимание на дату, – показал он на мелкие цифры внизу экрана.

Эта передача вышла в прямом эфире 24 апреля 1984 года.

– Ну не классно ли? – Восторг и гнев слились в его голосе в идеальном союзе. – Ровно через семь дней после того, как нас расстреляли. Семь дней. Ну не прелестно ли?

Всякий раз, когда Мустафа говорил в таком тоне, внутри у меня вскипало желание протестовать, обвинять его в преувеличении.

– Включи, – попросил я, и мы теснее прижались друг к другу, инстинктивно задвинувшись поглубже в угол, чтобы никто не видел, что мы смотрим.

Обстановка была идентична тем допросам, которые я в детстве тайком смотрел дома по телевизору. Старая зернистая пленка 1980-х, ее горчичный, розовый и сине-зеленый цвета, воспаленные и яркие, словно раскрашенные от руки. Было очевидно, что собирался сказать этот человек: осудить старый порядок, частью которого он некогда был, и восславить молодого Полковника. Но я ошибался. Заявление, которое прочитал Сиди Раджаб Зова, не в силах унять дрожь листка бумаги в своих руках, не касалось ни прошлого, ни настоящего, ни свергнутого монарха, ни Каддафи – оно касалось будущего, его наследника, его блистательного сына, писателя Хосама Зова, которого в какой-то момент, глядя прямо в камеру, старик назвал «бродячим псом», этим едким прозвищем, которым диктатура любила наделять всякого несогласного, любого, кто покинул стаю.

Хотя Мустафа уже несколько раз видел запись, он прилип к экрану. Мы смотрели на отца нашего друга, пожилого вельможу, сидящего в углу бетонной комнаты без окон. В какой-то момент его прерывает нетерпеливый молодой голос из-за кадра:

– Старик.

Сиди Раджаб Зова поднимает глаза.

– Что это за шапка?

– Прости, сынок? – Глаза недоуменно округляются.

– Шапка. И я тебе не сын.

Старик просит прощения.

Другой голос уточняет:

– Штука у тебя на голове?

За кадром смех.

– О, – говорит он и, словно вдруг подул ветер, кладет ладонь на голову.

– Мы прекрасно знаем, что это такое, – произносит первый голос, который явно ближе к камере и потому звучит почти по-дружески.

– Он считает нас дураками, – говорит второй.

– О, ни в коем случае. – Отец Хосама еще больше округляет глаза.

– Старомодная, – продолжает другой голос. – С кисточкой, с собачьим хвостом. Разве это не старинная шапка сенуситов?

– Эта? – переспрашивает Сиди Раджаб Зова и медленно стягивает головной убор. Он комкает его в правой руке и произносит: – Нет, это не имеет к ним никакого отношения.

– Ты что, не слышал? – Первый голос, но теперь деловитым, почти добродушно-наставительным тоном. – Произошла революция, старик.

Отец Хосама молчит.

– Продолжай, – распоряжается голос. – И поторопись. У нас не так много времени.

И тут случается странное. Поведение Сиди Раджаба Зова полностью меняется, и вдруг становится ясно, что вся его покорность была свидетельством яростного усилия как можно быстрее найти способ сбежать. От мягкой велеречивой интонации он переходит к громогласным заявлениям, которые местами заставляют голос звучать тонкой, визжащей струной.

– Мой сын – предатель. Я отрекаюсь от него, – говорит он. И после паузы: – Я отрекаюсь. Отрекаюсь от него. Я отрекаюсь от Хосама. Хосама Раджаба Зова. Моего родного сына! – вскрикивает он, и голос его срывается. – Навеки! – Он опять замолкает, а затем окрепшим и сильным голосом, свободным от сомнений, объявляет: – Отныне и вовеки запрещаю ему входить в мой дом, носить мое имя, до конца времен.

А потом он наклоняется вперед и содрогается от рыданий. Камера приближается. Голос за кадром шепчет:

– Задержи так.

83

За несколько последующих дней и ночей я посмотрел это видео множество раз, всякий раз пытаясь увидеть его глазами Хосама. Я хотел бы услышать от него что-нибудь на этот счет. Но в немногих наших телефонных разговорах голос его звучал слабо и отстраненно. За день до очередной встречи в «Сирано» он прислал сообщение, что не сможет прийти. Больше ничего. Никаких объяснений. Я написал ответ: «Если передумаешь, мы будем ждать». Он не передумал, и мы с Мустафой провели вечер вдвоем.

– А ты знал, что Эдвард Саид[45] уже был раньше женат? – Мустафа взмахнул рукой, привлекая внимание официанта. – Задолго до того, как женился на Мариам Саид. Ты знал? На эстонско-немецкой профессорше. – Он вытащил листок бумаги. – Послушай. – И начал читать слова палестинского писателя, делая выразительные паузы на каждой точке и запятой. – «В этом есть символический подтекст. Я женился на европейке. У нас нет ничего общего. Она очень красива и невероятно умна, училась в Вассаре, Гарварде, Кембридже. Это было великое испытание». – Последнее предложение Мустафа повторил.

– Это, мать твою, не поэзия, – огрызнулся я.

– Что взъерошило твои перья? – изумился Мустафа. – Может, и не поэзия, но правда. Мариам, именно Мариам, скажу я тебе – ты должен признать, – она подняла Эдварда Саида на следующий уровень, сделала из него того человека, каким он должен был стать.

Я выдал ряд тезисов, которые, если начистоту, были вызваны не столько намерением убедить друга, сколько отвлечь его. Я рассказал, что Эдвард Саид был культурологом, эрудитом, в то время как Хосам – художник.

– Это совершенно другое дело. Не думаю, что имеет значение, кого он любит.

– Слушай, если писатель стремится полностью раскрыть свой потенциал, он должен быть связан с источником. «Соки текут к художнику от корней», как сказал Пауль Клее.

– К чертям Пауля Клее.

– Да что с тобой? Ты говоришь прямо как я. И именно ты познакомил меня с этой цитатой.

– А как же «Отданное и Возвращенное»? – Гнев сдавил мой голос, делая его тише и слабее, словно я слышал себя издалека. – Или ты позабыл, как текст отозвался в нас, обращаясь ко всему, чем мы были, что потеряли, и к тому, чем становились, лежа там, на койке в жалкой больнице?

– Да, да, – мягко проговорил Мустафа. А затем, выдержав паузу, добавил, отчасти риторически: – Но есть одно доказательство, которое никто не может опровергнуть, – с тех пор Хосам Зова не написал ни слова.

– Это не имеет отношения к делу.

– Нельзя сохранить связь с родной землей, если делишь ложе с иностранкой, – медленно и спокойно проговорил Мустафа.

84