Хроники «Бычьего глаза» Том I. Часть 1 - Жорж Тушар-Лафосс

виднеются следы во время самых низких отливов, была, по достоверным сведениям, придумана одним неизвестным инженером: Ришельё содействовал этому проекту лишь тем, что ускорил его исполнение, ибо знал, что Ла-Рошель падет неизбежно, если прекратить ее сообщение с английскими судами, подвозившими ей припасы.

Плотина состояла из плотной перемычки, входившей в канал около двухсот пятидесяти футов с каждого берега и толщиной более двадцати футов. Это были огромные сваи, вбитые в дно, скрепленные сверху бревнами, а снизу толстыми цепями. Поперек положены были новые сваи скованными остриями к морю. В промежуток навалили камней, для укрепления палисада; которые удерживали песок, приносимый приливом. Пространство в сто футов было оставлено между оконечностями плотины для протока воды; но он защищался тридцатью судами на якоре, связанных канатами. На каждой корме, обращенной к неприятелю, стояло по десять тяжелых орудий, и имелось большое количество солдат. Между этими кораблями, как их называли плавучей плотиной, были затоплены суда, наполненные камнями или песком. Наконец многие легкие суда день и ночь плавали за этим оборонительным укреплением в предупреждение всякой нечаянности или измены.

Пока работа, часто прерываемая бурями, не подходила к концу, она служила предметом насмешек для осажденных, которые были убеждены, что волны в одну прекрасную ночь унесут всю эту массу дерева камней и железа, нагроможденную для разорения города. Но настойчивости и золоту осаждающих удалось обмануть надежды ла-рошельцев; канал был заперт и они предоставлялись единственно своим средствам. Через несколько месяцев город дошел до крайности, несмотря на две экспедиции, употребившие неслыханные усилия, чтобы помочь ему. Напрасно с этой целью Роган принял начальство над лангедокскими кальвинистами, оставив свою геройскую супругу руководить обороной Ла-Рошели, и молоденькую дочь; служившую ей за адъютанта: удерживаемый принцем Конде и знаменитым Монморанси, он не мог, как предполатал, сделать диверсии, напав на тыл королевской армии.

Однако ла-рошельцы, укрепленные спартанцем Гюитоном и возбужденные герцогиней Роган, которая поочередно командовала на укреплениях и в церкви проповедовала евангельское слово, ла-рошельцы с твердостью умирали с голоду. «Наши привилегии! Наша свобода»! вот были крики, раздававшиеся из каждого дома. Но вскоре воцарилась там тишина мертвая, зловещая, жители были свободны. Их освободила смерть. Мы с содроганием приводим свидетельство современника, сохранившееся в ла-рошельской ратуше; оно помечено 16 сентября 1628. «Умерло с голоду, говорит рассказчик: более 15,000 душ в течение 2 месяцев, а оставшиеся в живых, так тощи, слабы и изнурены, что смерть написана у них на лицах. Ужасные вещи совершались от голода: одна мать съела свою мертвую дочь; одна сестра изгрызла пальцы молоденького брата; другие пожирали разложившиеся уже трупы. Тела более не погребаются; их разрезают в домах, на площадях, на улицах. Слабость обывателей так велика, что отнимает силу и желание хоронить умерших. Многие, находясь при последнем, издыхании велят выкопать для себя могилу, ложатся в нее ожидать смерти, прося родственников засыпать их землей. Короче – это печальный образ кончины, да и невозможно, чтобы в крайностях голода не совершались вещи, превосходящие воображение[33].

Не смотря на эту отвратительную крайность, ни один голос до 15 октября не возвысился с требованием сдачи. Непреклонная твердость мэра, пример герцогини Роган и ее дочери, которые в продолжение месяца разделяли все лишения с осажденными, поддерживали бодрость в наиболее оробевших обывателях. Но после этого, времени некоторые ла-рошельцы начали поговаривать о сдаче; один старшина осмелился даже предложить этот вопрос в собрании. Придя в негодование, Гюитон схватывает кинжал, который со времени своего избрания положил на столе совета, поднимает его на трусливого чиновника, потом вдруг опустив клинок, вонзает его с необыкновенной силой в мраморный стол, вокруг которого происходило заседание. Ла-рошельцы и до сих пор еще с гордостью указывают на удар кинжала мэра Гюитона: след в три линии глубиной… Сомнительно, чтобы патриотизм придал столько силы в XIX столетии…

Происшествие; это породило некоторые недоразумения между членами городского совета; многие старшины приняли сторону своего собрата, с которым Гюитон обошелся грубо и даже нанес ему удар по лицу. Узнав об этих несогласиях, кардинал решился ими воспользоваться, чтобы послать ла-рошельцам требование торжественным образом. Бремон, король оружия Франции с титулом Мон-Жуа-Сен-Дени, надел свои латы, шлем, взял в руки скипетр и сопровождаемый двумя трубачами, отправился с этим требованием к ла-рошельскому мэру.

– Требую от тебя, Гюитон, во имя короля, моего государя моего и твоего единственного повелителя собрать немедленно городской совет, на котором каждый мог бы услышать из моих уст то, что я передам по повелению его величества.

Брут с берегов Океана отказался созвать требуемый совет. Бремон удалился, но бросил на пол следующее требование:

«Тебе, Гюитон, мэр ла-рошельский, всем старшинам, пэрам и вообще участвующим в городском управлении: приказываю именем короля, моего государя; моего и вашего единственного верховного повелителя, прекратить мятеж, отворить ворота и изъявить его величеству покорность, которой вы обязаны ему как вашему единственному повелителю и естественному монарху. Заявляю, что в таком случае он окажет вам милосердие и простит ваши преступления, вероломства и мятеж. Напротив, если вы будете упорствовать в своем ослеплении, отказываясь от милосердия такого великого. государя, объявляю его именем, что вам нечего надеяться на его милость, а вы должны ожидать за свои преступления – заслуженного наказания, одним словом всех строгостей, которым такой великий король может и должен подвергнуть столь преступных подданных. Гюитон боролся несколько дней против требований сдачи, поминутно возобновлявших слабой частью населения, требований, которые отвергало, стоя одной ногой в могиле, большинство обывателей. Отважный мэр все еще надеялся, что зимнее ненастное время, разрушив немного плотину, дозволит англичанам подать наконец помощь Ла-Рошели. Надежда была до такой степени вероятна, что она и осуществилась, но в то время, когда миновала надобность ей воспользоваться. 7 ноября страшная буря, поднявшаяся ночью, разрушила сорок туазов знаменитого сооружения, но крепость уже сдалась. Людовик ХIII торжественно вступил в эту великую гробницу в день Всех Святых.

После сдачи Ла-Рошели, Гюитон, принужденный переменить свои гордые привычки на пустой этикет, должен, был унизить свое благородное дело перед кардиналом и дошел с визитом к его эминенции, который рад был принять человека с таким возвышенным характером.

– Господин Гюитон, сказал министр: – я знаю победу, более лестную для его величества, нежели занятие города, который вы так мужественно защищали – это вы сами.

– Государь завоевал у меня все, что мог завоевать: моя рука безоружна, господин кардинал.

– Этого не довольно: его величеству будет приятно иметь у себя на службе вашу опытность и отвагу.

– Армии, монсеньер, способны только к покорению.

– По крайней мере, вы больше склонны к французскому королю, нежели к английскому.