Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова
Калданка подошла к берегу, когда Кеваватими тихо прощалась с сыном. К лодке уже бежала Айэвие, увидев свою маму. Кунаватнэ попросила дочку принести из дому ее платок. Беззаботная девочка, счастливая от того, что мама раньше обычного приехала в деревню, побежала в дом и вскоре вернулась оттуда, рыдая:
– Мама! Мама! Папа наш умер!
Кунаватнэ уже выбралась с калданки. Услышав страшную новость, рванула к дому, на бегу выхватив платок из рук дочери. За ней побежал и бригадир Таньла ики. Распахнув дверь, она увидела спящего под ягушкой мужа и перевела дыхание, но услышав всхлипы Кеваватими, села прямо на пороге. Сил не было подняться. Она смотрела в угол нар, где лежал ее самый родной человек, и не могла ничем помочь ни ему, ни себе. «Одна! Совсем одна… Как одна, а дети?» – медленно встала, подошла к постели мужа, уткнулась ему в ноги.
Таньла уехал звать людей на помощь. Кунаватнэ не плакала: сердце окоченело, одеревенела спина, не было ни одной мысли. Где сидела, там и отключилась от всего мира, и неизвестно, сколько Кунаватнэ пролежала у ног мужа.
Старушка сама готовила похоронную одежду. Она не ворчала, лишь время от времени утирала слезы со сморщенных щек. Взяла мужской мешок для хранения обуви. Старые руки не слушались. Сначала достала красивые узорчатые кисы, сшитые Кунаватнэ. Пусть в них и обуют ее сыночка мужчины, что придут на похоронный обряд. Отложила их в сторонку и еще покопалась в мешке: достала белые богатые кисы – эти она еще в молодые годы сшила сама. Обувь для младшенького… Он не вернулся с поля боя, но одежда ему в подземном мире нужна. Вот брат и унесет их с собой: встретятся – передаст Василию Айсоръёхан похие. К этому времени, кажется, очнулась Кунаватнэ.
– Бабушка моих детей, у тебя есть вурья[103]? Помазать бы мне спину, отнялась совсем.
Кеваватими скоренько поднялась на ноги и взяла из священного угла бутылочку медвежьего жира.
– Внученька, принеси-ка мне утлап и теплую шаль, – попросила она Айэвие.
Тут же, у ног Щеман ики, она сама мазала спину Кунаватнэ, а с губ рвались слова: «Прости меня!» – но так и не вылетели. Перед глазами всю жизнь стояла мягкая Татья – сестра Кунаватнэ. Ее же невестка так и осталась сильнее ее самой – непреклонной, молчаливой, какой-то несгибаемой; казалось, она была выше ее, Кеваватими, во всем. Она всегда уступала свекрови, молча соглашалась со всем, и это всю жизнь раздражало Кеваватими.
Свекровь наложила поверх мази утлап. Добрые слова остались при ней, лишь погладила невестку по больной спине.
– Перевяжи-ка спину теплой шалью. Поможет братик наш: к завтрашнему дню спина будет здоровой. А сейчас полежи: я все сама подготовлю. Внучка котел вынесет из лабаза, а я продукты соберу.
Кунаватнэ легла рядом с навеки уснувшим мужем и забылась, свернувшись в комочек. Сыновья скоро вернутся с рыбалки – ей надо чуть-чуть прийти в себя.
Похоронный обряд в эти два дня тянулся для Кунаватнэ долго. Она сидела, сгорбившись, возле мужа. Приходили по традиции люди, соболезновали, целовали ее, жалели – все это для нее было в тягость.
Выбившаяся из сил от слез Кеваватими уже ничего не соображала. Она всхлипывала в кругу женщин, что оплакивали ее сына. Подняться с места старушка не могла. Мужчины готовили лодку-калданку хозяина в последний путь, отпилили с обеих ее сторон концы, прикладывали поминальную палку для разговора с усопшим. Нужно спросить его в последний раз, что он желает, что возьмет с собой. Сыновья подавали топор, нож, пояс, мужские принадлежности – все, что пригодится там, в мире мертвых.
Кунаватнэ вдруг встрепенулась: «А ягушку-то не достала! Скоро одевать, обувать будут», – мелькнула мысль. Она тяжело поднялась, впервые со вчерашнего дня отошла от мужа, позвала с собой среднего сына Илью. Быстро вскочила и Ларакурнэ – все вместе пошли к укутанным нартам с вещами. Сын с Ларакурнэ помогли ей развязать нарту. Кунаватнэ не искала, не копалась в вещах: во всем хозяйственная, помнила, куда что складывала, просто одним движением вынула белоснежную ягушку, обрамленную орнаментом соболя, ее личным родовым оберегом, и все же по стыку подола и белоснежного неблюя сшила узор оленеводческого рода мужа. Объединила орнаменты двух родов вместе. Муж уйдет в мир, где живут его родители, деды и прадеды именно в этой ягушке, так решила Кунаватнэ, прощаясь с дорогим ей человеком.
Две зимы назад Щеман ики привез с Урала, с летнего пастбища, два белых-белых неблюя и черную шкуру-пон для подола ягушки. Полюбовавшись, жена, недолго думая, принялась за работу. За осень все же успела между домом и работой сшить ее, а вот когда надеть, не решила. Сегодня эту красивую, ослепительно контрастную ягушку, сшитую ею, наденут на самого близкого человека, который любил и ценил ее просто потому, что они принадлежали друг другу. Кунаватнэ рожала ему сыновей и дочерей, потому что любила его. Дороже этого человека на свете у нее не было.
Мужчины замучились нести лодку с покойником до кладбища. Только перешли речку – домовище[104] стало тяжелеть с каждым шагом. Шли медленно. Видимо, души усопших слетались к вновь прибывшему, садились на лодку, радуясь встрече с солдатом. Мужчины останавливались, березовыми ветками сгоняли души усопших, передавали ношу сменщикам и двигались дальше. Останавливались раз пять. Не торопилась лишь Кунаватнэ. Ведя за руку дочь и тяжело передвигаясь вслед за мужем, она шептала ему последние слова и с раздражением думала о покойниках: «Чего все слетелись сюда? Ему бы жить да жить на земле! А они – покойные отец, братья, дедушки, бабушки, другие родственники – уже радовались встретить его в том мире…»
Рядом, поддерживая с двух сторон, вели Кеваватими. Она почти не передвигала ногами, и легкую старушку фактически несли на руках. Лишь бы ноги иногда ставила на землю, а иначе нельзя – не покойница же!
Рядом с Кунаватнэ шли все ее четверо сыновей – четыре ее сердца, четыре души. У мужчины пять душ, а у женщины – четыре, потому мужчину оплакивают пятьдесят дней, а женщину – всего сорок. Кунаватнэ
