Узоры оленьих троп - Зинаида Викторовна Лонгортова

– Даже боги не в силах ничего изменить. Отец моих детей, пусть все останется как есть! Иначе твой двоюродный брат не даст житья нашим сыновьям!

Щеман ики освежевал оленя, не проронив ни слова. Кунаватнэ помогла отнести мясо в хозяйственный лабаз. Положила небольшой кусок для сыновей, ведь теперь она точно знает судьбу своих детей. Кунаватнэ никогда не противилась своей судьбе: ни когда ее продали замуж, ни когда суровая свекровь мучила ее, терзая ее детскую душу, ни даже когда ей пришлось бросить мужа в деревне одного. И даже сегодня, когда поняла, что ее сыновья всегда будут жить у реки. Это не так страшно: руки ее детей трудолюбивы, они сумеют понять новую власть!

* * *

Он ушел тихо, тихо… Не корчась от боли перед родными от ноющих ран, что не давали покоя. Солдат Советской Армии! Отдав свой долг, спасая семью от фашизма, он так и не узнал, оставшись безымянным солдатом забытого хантыйского горта, нужна ли была его жертва всему советскому народу. Солдат Русмиленко Семен Антонович.

Утром сел со всеми домочадцами за чайный столик. Кунаватнэ подала ему любимую объемную чашку, купленную когда-то на Обдорской ярмарке его мамой Кеваватими. И сейчас Кунаватнэ налила своему самому любимому человеку, как всегда, полную чашку чая. Ручейки напитка аккуратно сползли по стенке цветастой чашки в блюдечко. Щеман ики с огромным удовольствием выпил две чашки чая, есть не стал, тихонечко перевернул посуду верх дном и поставил на блюдце. Оставшиеся капли булькнули между блюдцем и чашкой, словно простились с хозяином.

Кунаватнэ, заметив хорошее настроение мужа, заторопилась в Кушеват: в совхозе распахивали поля. Обещала вечером вернуться. Сыновья на рыбалке, и лишь младшенькая Айэвие весело рассказывала новости бабушке и отцу. Отец все гладил и гладил ее по головке.

Вышла из дома уже совсем сгорбившаяся Кеваватими – заняться оленьими шкурами, что лежали в воде уже несколько дней для изготовления летней обуви. Выбежала за ней и Айэвие. Пока бабушка растягивала линялые шкуры, девочка легко выдирала из мездры шерсть – значит, кожа готова. Потом и Кеваватими старыми скрюченными пальцами выдергивала вместе с внучкой ворсинки. Сил уже не хватало.

«Чуть подергаем, потом скребком выскоблит кожу сама Кунаватнэ, – решила старушка. – Хоть и не бывает у нее времени, но невестка все успевает по хозяйству. Стожильная!»

Щеман ики прилег на подушку и уже отяжелевшими мыслями вновь и вновь возвращался к своей жене. Она только с виду сильная, а на самом деле хрупкая, нежная, добрая. Зачем ей работать на полях, разве это ее дело? На расстоянии семи километров мысленно поцеловал ее в щеку, поднял ослабевшую руку, легонечко, легонечко погладил Кунаватнэ по волосам и откинулся на подушку.

Кунаватнэ, вместе с другими женщинами копавшая землю на картофельном поле, почувствовала горячий ожог на щеке. От солнца? Ветер приладил растрепавшиеся у виска волосы. Следом ощутила резкую боль в спине. Она усиливалась, распределяясь по всей пояснице, и уже нестерпимо пронзила всю спину. Мозг затуманился от жгучей, невыносимой боли, и Кунаватнэ медленно присела на колено. Больше она не смогла сделать ни одного движения. Работавшая по соседству верная подружка Ларакурнэ присела рядом:

– Что с тобой? Щеки твои горят пламенем. Глаза совсем помутнели!

– Ничего, сейчас пройдет. Со спиной что-то случилось – не могу разогнуться.

– Подожди, я сейчас принесу муравьиного яда, быстро все пройдет.

Ларакурнэ побежала к крытой землянке, где хранили посадочную картошку, а женщины переодевались там и обедали днем кто чем богат. Достала из своего свертка бутылочку-чекушку с настойкой и помчалась обратно к Кунаватнэ. Подруга сидела все в том же положении, не шевельнув ни единым мускулом: боль пронзала все ее тело, было нестерпимо тяжело дышать. Она набирала воздух глоточками и так же аккуратно выпускала.

– Ты как, как спина?

Говорить было трудно, даже челюсть стала тяжелой:

– Не знаю, даже рукой не могу пошевелить. Никогда такого не было! Ну побаливала иногда поясница, но такого не было. Не пойму, что… Спина заледенела, все тело морозит, – поглядела она на ярко слепящее солнце.

– Давай поднимай платье! Да что я говорю!

Ларакурнэ сама приподняла подолы трех платьев Кунаватнэ, подвела ее руку, чтобы та могла поддержать их, и ладонью долго растирала муравьиный яд по пояснице:

– У меня иногда бывает, поясницу прихватывает, вот и настояла на муравьях.

Ларакурнэ стянула платок с головы Кунаватнэ и завязала на ее пояснице. Тепло нужно: без этого никак!

– Что ты! Как же я без платка? Из мужчин еще кто подойдет сюда… Да вот и сам бригадир к нам идет, – превозмогая боль в спине, она быстро сдернула платок и опять накинула его на голову.

Подошел светловолосый бригадир агропромышленного комплекса Таньла ики, поинтересовался:

– Отстали совсем, тетушки! Что случилось с вами? Самые передовые у меня, а тут последние остались.

Всегда ровный, заботливый голос бригадира успокоил женщин. Ларакурнэ кивнула на Кунаватнэ:

– Спина отнялась. Домой ее надо отпустить, да она и идти-то не сможет… Кто бы на калданке в Халащкурт ее отвез? Летом они в деревне живут.

Таньла внимательно поглядел на женщин и сказал:

– Сам съезжу, больше некому: все на работе да на рыбалке. Поднимайся как-нибудь, имае, отвезу! Лодка тут, на берегу стоит.

Ларакурнэ осторожно подняла Кунаватнэ и повела ее к берегу. Та шла медленными-медленными шажками: спина не повиновалась ей. Каким-то чудом усадили ее в лодку. Озабоченная Ларакурнэ ушла работать, пообещав после забежать в деревню.

Когда Кеваватими, натрудившись, почистив несколько шкур и убрав их назад в чумик для дров, вошла в избу, внучка уже убежала. Взгляд Кеваватими упал в сторону сына: Щеман ики, привалившись к подушке, лежал в неестественной позе. Старушка на коленях подползла к своему последнему ребенку.

– Птенчик мой! – слезы со сморщенных щек капали на лицо сына – потомственного оленевода, охотника на медведя, мастера на все руки, советского солдата – и, не задерживаясь, стекали на подушку. – Младшенького не дождалась, и ты ушел! Что же за война такая, что обоих моих сыновей забрала…

Долго молчала Кеваватими.

– Я скоро приду за вами! Нечего мне уже здесь делать. Может, на днях. Вот похороню тебя достойно, со всеми почестями. Пятидесяти дней не буду ждать – пусть сроки наших поминок сравняются. Зачем мучить невестку мою, жену твою любимую? – полушепотом беседовала Кеваватими с сыном, укрывая его теплой ягушкой. – Хорошую я тебе жену купила за тридцать оленей, очень хорошую! Я столько лет ее мучила, она же ни разу не пожаловалась тебе. Сколько же грехов на мне? Много! Мно-о-го! – прорыдала она