Четверокнижие - Янь Лянькэ
— Пусть Мальчик на них посмотрит, — сказал я Ученому, когда люди собрались идти копать могилу. — Иначе подумает, что они сбежали.
Поколебавшись, Ученый оставил кадровых работников лежать на своих койках и отправился с новостями к Мальчику. Солнце почти скрылось, последние красные отсветы напоминали пятна крови, впитавшиеся в землю. И Ученый, покачиваясь, ступал по кровавым пятнам, словно голодный мотылек, что порхает над кровавой лужей. В кишках его клокотало от голода, казалось, будто мощный поток уносит с собой все внутренности. И хуже голода была боль, крутившая кишки. Он прижал руки к животу и с силой надавил вниз, чтобы токи перетекли от живота к ногам и можно было двигаться дальше. В песке у Мальчиковой двери копался воробей, и Ученый решил на него поохотиться. Он сглотнул, подобрал с земли камень размером с грецкий орех, встал поровнее и запустил в воробья, но камень упал, далеко не долетев до цели. У Ученого не осталось сил даже бросить камень. Воробей покосился на него, насмешливо чирикнул, вспорхнул и улетел. Добредя наконец до места, где сидел воробей, Ученый заметил в раскопанном песке два катышка сухого воробьиного помета. Он подобрал катышки, каждый не больше рисинки, и не раздумывая отправил в рот. Не знаю, каким на вкус оказался воробьиный помет, но Ученый сморщился, вытянул шею и сглотнул.
— Съедобно? — спросили его доплетшиеся следом Богослов, Докторша и Пианистка.
— Еще как, — отвечал Ученый. — Воробьи зимой клюют одни семена, семена чистые.
И они подошли к дому Мальчика, сначала припали к окну, прислушались, но ничего не услышали, и Ученый постучал, а когда дом отозвался смутным шорохом, толкнул дверь и вошел. И точно так же, как получасом раньше, когда распахнулась дверь в казарму с повешенными кадровыми работниками, Ученый, Богослов и Пианистка резко застыли на пороге. Но застыли не с ощущением холода на спине, как бывает, если видишь покойника, а застыли, ослепленные багряным светом. Мальчик не умирал от голода, у Мальчика запали глаза, но лицо источало свет. И вся комната Мальчика источала свет. В последних закатных лучах, пробивавшихся сквозь оконную бумагу, люди увидели, что Мальчик лежит на кровати. А кровать, стена у кровати и стул в изголовье утопают в грамотах и наградных цветках, которые начальство выдало Мальчику взамен сгоревших. Стена над кроватью Мальчика была оклеена ровными рядами блестящих прямоугольных грамот, а красные цветки из шелка, тафты и бумаги, цветки средние, большие и малые, крепились к шпагату. Шпагат тянулся кругом всей кровати, опутывая стул у изголовья, и даже ножки кровати скрывались за красными цветками. Кровать Мальчика тонула в багрянце, в красный цвет были покрашены и простыни, и даже одеяло было красным с пурпурным отливом; Мальчика со всех сторон окружала краснота, и казалось, будто постель его объята огнем. Мальчик был похож на святого младенца, рожденного из пламени. Он полулежал среди красных цветков и красного сияния, укрытый одеялом, на стуле у изголовья стояла чашка с калеными соевыми бобами и чашка с кипятком. Из-за голода аромат каленых бобов казался еще резче, он свивался в кольца, расплывался по комнате. Мальчик сидел в постели, устроив на коленях книжку с картинками, одной рукой перелистывал страницы, другой таскал из чашки каленые бобы, а когда от бобов в горле становилось сухо, отпивал горячей воды из другой чашки. Вот так Мальчик сидел в постели, разглядывал картинки и жевал бобы, когда в комнату вошли Ученый с Богословом и Пианисткой, сначала глаза вошедших обожгло багрянцем, а после все взгляды устремились к чашке с калеными бобами.
— Еще двое умерли от голода, — сказал Ученый. — А перед смертью человечины наелись.
Мальчик отложил книгу, сел в кровати:
— Я недавно был наверху. Наверху сказали, у нас на девяносто девятом участке меньше всего голодных смертей, наградили меня калеными бобами.
— Угощайтесь. — И Мальчик повел глазами на чашку с бобами.
— Люди тайком едят человечину, — повторил Ученый.
— Наверху сказали, — Мальчик перевел взгляд налицо Богослова, — главное, чтобы все оставались на своих участках.
— Без пайка мы скоро околеем от голода.
— Знаю, наверняка будут попытки сбежать. Но куда вам бежать? Наверху сказали, сейчас весь мир голодает, а у нас земли много, людей мало, затянем пояса потуже, переживем голодную зиму.
Ученый вперил глаза в лицо Мальчика:
— Разве можно, чтобы люди ели людей?
Мальчик перелистнул страницу книги:
— В былые времена тоже случился великий голод, много народу перемерло. И великий потоп, когда почти все утонули. Выжил только Ной и его семейство.
Ученый хотел еще что-то сказать, но вместо этого молча постоял в комнате, залитой багрянцем, и вышел вон, словно на ходулях. На пороге обернулся и кивнул нам с Богословом и Пианисткой, чтобы шли за ним.
И мы пошли за ним.
Но у самой двери Богослов замешкался, пропустил Пианистку вперед, а сам вдруг шагнул к кровати Мальчика, косясь на чашку с бобами, вдохнул поглубже бобовый аромат, взглянул на книжку с картинками, узнав свои «Библейские истории», натужно засмеялся, порылся за пазухой и достал оттуда пухлый конверт, вытащил из конверта ело-женный вчетверо листок, развернул — и новый образ Девы Марии вспыхнул среди багрянца.
— Это последняя, — неловко усмехнулся Богослов. — Честное слово, больше нет. Дай мне пригоршню бобов, и я растопчу Деву Марию, выколю ей глаза, лицо порву на клочки и проглочу, чтобы оно превратилось в дерьмо, а еще сделаю, как ты велел, и помочусь на образ.
Косясь на Мальчика, Богослов взялся правой рукой выковыривать сверкающий глаз Девы Марии и в самом деле проделал на месте глаза дырку, и вырванный глаз Девы Марии упал клочком на пол. Но когда Богослов принялся за второй глаз, желтый отсвет багрянца на лице Мальчика сменился сизой чернотой, Мальчик бросился к миске, зачерпнул пригоршню бобов и швырнул в Богослова. Не успел Богослов разделаться со вторым глазом, как дробь каленых бобов ударила его по лицу и груди, рассыпалась по комнате.
Мальчик молчал и свирепо буравил глазами руки Богослова.
Вздрогнув, Богослов оставил в покое второй глаз, покосился на Мальчика, секунду помешкал и бросился собирать с пола каленые бобы, собирать и заталкивать в рот, и зубы Богослова, перемалывая каленые бобы, стучали, будто молотки по каменным плитам.
