Четверокнижие - Янь Лянькэ
3. «Старое русло», с. 439–457
К тому времени, как на девяносто девятом участке умер от голода восьмой человек, все семена и коренья в полях на пять ли окрест были съедены, уцелевшие деревца стояли голыми, с обглоданной корой. Чтобы накопать кореньев и собрать семян, приходилось забредать подальше. Люди брали с собой кресала, горшки или миски, чтобы готовить отвар, на рассвете уходили за ворота, на закате возвращались в лагерь. Не обсуждали, где искать пропитание, молча вставали с постелей и уходили кто куда. Разбредались по необъятным полям, искали заросли тростника или щетинника, рвали стебельки тростника, грызли корни, срывали метелки щетинника, катали по бумаге или по подолу рубахи, чтобы вышелушить семена, а когда семян набиралась пригоршня или хотя бы щепоть, наливали в миску воды, высекали искры кресалом о камень, чтобы поджечь скрученный из ваты фитиль, раздували огонь и тут же готовили отвар. Вязкая желто-зеленая жижа отдавала глиной и сырой травой. Чтобы приглушить резкий вкус травы, в миску добавляли белой щелочной корки с земли, тогда отвар драл горло солью, зато травяной привкус становился вполне сносным. После травяного отвара людей часто прохватывал понос. Такой понос, что иные заключенные в изнеможении падали посреди зимнего поля и умирали от поноса и голода. Чтобы уберечься от поноса, следовало добавлять в отвар больше щелочной корки, но от земляной щелочи в животе и груди пекло, словно там развели огонь, жар изводил человека, не давал заснуть, и наутро ноги были как не свои, многие заключенные, отправившись на поиски кореньев и семян, вдруг падали и уже не могли подняться.
И вот люди находили солончаковую ложбину, закапывали там покойника, в изголовье ставили камень или втыкали палку, чтобы отметить могилу, чтобы родные могли забрать останки домой. Но на другой день смотришь — ни палки на могиле, ни камня, и никто уже не вспомнит, где похоронили покойника.
К середине двенадцатого месяца на девяносто девятом участке умерли от голода восемнадцать человек. Однажды, перед тем как разойтись в поисках семян, люди собрались во дворе обсудить, сколько щелочной корки добавлять в отвар, и я заметил, что лицо Пианистки отличается от остальных. У других заключенных на лицах лежала восковая желтизна или серая предсмертная бледность, а щеки Пианистки светились едва заметным румянцем. Смерть ветром кружила по старому руслу, никого не жалея. И мужчины, и женщины давно перестали стирать, причесываться, умываться и чистить зубы. А волосы Пианистки были аккуратно причесаны и заплетены в косу, на конце косы был завязан бантик из черной тесемки, пунцовая курточка сияла чистотой, а все складки на груди и талии лежали там, где надо.
Тогда у меня зародились первые подозрения. Пианистка стояла чуть в стороне от остальных заключенных, и я осторожно разглядывал ее через строй шей, от голода напоминавших хворостины, а когда подобрался поближе, то уловил слабый, едва различимый аромат кольдкрема. Я встал позади Пианистки, тайно дивясь и радуясь своей наблюдательности. Когда голод только начался, Мальчик давал мне пригоршню муки за каждую страницу «Истории преступных деяний». Потом зону перевоспитания лишили пайка, и Мальчик сократил награду до пригоршни муки за каждые пять страниц. Скоро мука у Мальчика закончилась, и за новые страницы записок я получал щепоть или полпригоршни каленых бобов. Люди на девяносто девятом участке пухли от голода, не могли встать с постели, а меня Мальчик продолжал понемногу снабжать пайком.
Я тоже голодал, но пока каждый день тайком записывал все, что видел и слышал на нашем участке, голодная смерть мне не грозила. Вот только в последние дни люди расходились по дальним полям, чтобы искать семена, и мне нечем было заполнить «Историю преступных деяний». Уже пять дней я не сдавал Мальчику новые страницы и не получал в награду каленых бобов. Я решил, что отныне буду следить за Пианисткой, записывать каждое ее слово, каждый шаг, скоро я выясню, отчего на лице ее играет сытый румянец, и тоже разживусь едой. Быть может, и мое лицо тогда сделается живее. На девяносто девятом участке умерли от голода восемнадцать человек, а она ходит в опрятной курточке, чистенькая и умытая, да еще благоухает кольдкремом. Обсудив, сколько щелочной корки все-таки добавлять в отвар, люди побрели за ворота, опираясь на палки, держась за стены, похожие на овец, что разбредаются в разные стороны, когда пастух спозаранку отпирает загон. Люди ковыляли кто на восток, кто на запад, одни сбивались вместе, а другие выходили за ворота и одиноко брели куда-то сами по себе.
Солнце забралось почти на самую середину неба, белесые поля обрастали тонкой позолотой. Силуэты вдали постепенно превращались в черные точки и таяли на горизонте. Я стоял поодаль от ворот и ждал, когда выйдет Пианистка. А она сходила в казарму за мешочком для семян и скоро вышла за ворота вместе с Докторшей. Они о чем-то поговорили у ворот, и Докторша двинулась на восток, а Пианистка — на юго-восток, не медленно и не быстро, словно знала, куда идет, словно там ей должны были отдать какую-то вещь. Я следовал за ней в парю десятков метров, тоже прихватив с собой мешочек, чтобы сделать вид, будто собираю семена, если Пианистка меня заметит. Так я и шел следом за Пианисткой, солнце отбрасывало мою тень налево, и она была похожа на сухое дерево, которое ветер выворотил с корнями и тащит по земле. Скоро от голода дыхание у меня сбилось, как если бы я пробежал без остановки полтора десятка ли. А Пианистка, которая не сделала за все время ни одной остановки, только ускоряла шаг. Когда она добралась до развилки, я опустился на корточки передохнуть, и тут Пианистка оглянулась по сторонам, — убедившись, что кругом никого нет, она неторопливо двинулась на юг, прямиком к девяносто восьмому участку.
Она шла по дороге, а я пробирался за ней полем, лагерь девяносто восьмого участка находился в восьми ли от нашего лагеря; поравнявшись с южной стеной, она остановилась, подняла с земли палку в человеческий рост высотой, воткнула ее у дороги и направилась к плавильным печам в одном ли к западу от участка.
Все было условлено заранее: Пианистка воткнула палку у дороги, и спустя недолгое время из ворот участка вышел средних лет мужчина в выцветшем военном кителе, он выдернул палку, бросил у края поля и пошагал к печам. Скоро оттуда выглянула Пианистка, улыбнулась мужчине: «Принес?» Он вынул из-за пояса мешочек размером с кулак, помахал им в воздухе, и они с
