Распознавания - Уильям Гэддис
Бенни был суетливым человеком в сером фланелевом костюме, однобортном, с трепетавшим на ветру шелковым фуляровым галстуком, сигаретой в руке.
— Что случилось? Что ты делаешь? Ты здоров? Выглядишь хорошо, лучше, чем я тебя помню, но погоди, погоди…
— Но погоди, погоди минутку, послушай ты меня, а… ты делал чертежи, делал еще?
— Чертежи мостов… ты что, меня не узнаешь? Чертежи мостов, мне нужен еще один, сейчас нужно сдать еще один.
— Но слушай, знаю, я сам почти не понимаю, что несу, но слушай. Нам сейчас заказали еще один, очень важный, и, если я принесу тебе место и модель, ты сделаешь?
— Но послушай ты меня. Я уже месяцами ничего не сдавал. Один раз. Послушай, я сдал свой чертеж — и меня подняли на смех, на смех, приняли за шутку, сказали: Ты же не серьезно Бенни? После виадука-то Купер-Сити? и моста в Фоллен-Арк-Гэп? Ты же был гений, Бенни, что с тобой случилось? Погоди, послушай ты меня, слушай, только еще один. Слушай, старик Джей Дабл Ю помер в прошлом месяце, ты знал? Помер. Ты не понимаешь? Я могу стать вице-президентом, мне больше в жизни не придется делать чертежи, вице-президентом по проектированию — и я могу. Я могу. Ты знаешь, что я могу. Но все зависит от этого, все зависит от этого нового заказа, чтобы было что им показать.
— Только этот, самый последний. И я заплачу, знаю, что никогда не платил, но за этот заплачу, заплачу сколько угодно.
— Слушай, может, я никогда тебя не благодарил за все, что ты делал, но ты же знаешь, как много это значило. Теперь я могу заплатить. Могу заплатить. Тебе терять нечего, зато я могу приобрести всё.
— Всё, и я… и ты… Посмотри на себя. Что это? Что ты делаешь, что ты с собой делаешь? Выглядишь ты хорошо, я уже сказал, что выглядишь ты хорошо, но не похож на себя, хорошо для кого-нибудь другого, но не похож на себя.
Бенни снова потянулся за его рукой, и гвоздь сломанного ящика порвал его рукав.
— Ты единственный, кто может мне помочь. Единственный, кто может меня спасти. Еще один. И мы обо всем забудем, будто ничего и не было…
Шелковый фуляр дрожал на ветру. Затем Бенни тоже отвернулся, оставляя конус света пустым, на восток и в город, где его поймало наводнение и унес отлив, словно с пустого пляжа, и ни единого следа не осталось у ног фигуры, на миг замершей взглянуть на уходящую волну и двинувшейся дальше — собирать плавник.
Вернувшись одна, Эстер помедлила на пороге гостиной, потом испуганно подскочила. — Я тебя не заметила, не заметила, что ты там стоишь. Включила свет, встала посреди комнаты, снимая шляпку, глядя ему в спину. — Позируешь, сказала она наконец, уронила шляпку на стол, — как он. Как старик.
Отто отвернулся от отражения в стеклянном окне, исполосованном до видимости весенним дождем. — Да, сказал он, глядя в пол между ними. — Больше года…
— Что?
— И ведь он предупреждал меня о молодости. Ты знала? Западня молодости. Он предупреждал. Говорил, молодость — это западня, которая…
— Пожалуйста, больше не хочу это слушать.
— Но… Мне просто не верится, прошел целый год, а я все еще…
— Отто, если будешь все время трястись и… заниматься ерундой…
— Но мне надо раздобыть денег.
— И эта твоя одержимость деньгами…
— Да, но деньги, деньги нужны, чтобы…
— Кажется, будто для тебя их отсутствие — отражение твоей мужественности.
— Но деньги, в смысле, к черту, в Нью-Йорке мужчина без денег и правда все равно что кастрированный. И это, в смысле ты говоришь он много кладет на твой счет, но это, в смысле и для меня тоже, ну не для того чтобы снимать и расплачиваться, но чтобы ты могла платить…
— Отто, ты знаешь, я никогда не понимала, почему ты не пробовал найти своего отца. Если он живет прямо в Нью-Йорке, а ты его никогда не видел. И, надо думать, он бы дал тебе денег.
— Но я не…
— И заодно это наверняка помогло бы тебе разобраться с твоим обсессивным неврозом из-за…
Гордон: Когда мы теряем связь с любимым, мы теряем связь со всем миром.
— Что пишешь?
— Просто пришло тут в голову. Для пьесы. Отто вошел за ней и сидел в ногах кровати, ставшей убежищем, уже не началом, а отчаянным концом, уже не видами будущих завоеваний, а приютом, в свете неудач во всем остальном невыносимым одиноким трофеем, незаслуженным и преждевременным. — Все это как пьеса, плохая пьеса, где нет ничего, кроме выходов и уходов актеров. А твоя работа, твой роман, пробормотал он придирчиво. — Ты не…
— Мой что?
Он посмотрел на нее. — Кто этот Эллери, с которым ты то и дело видишься?
— Он работает в рекламе, и он очень интересуется психоанализом. Ты не думал пойти…
На психоанализ! Мало мы об этом говорили?
— Я хотела сказать — в рекламу.
— Рекламу! Думаешь, я паду так низко? И зачем… зачем ты с ним вообще видишься? Сегодня тоже идешь?
— Да.
— Но зачем?
— Мне полезно появляться в успешном обществе.
Отто откашлялся. Он смотрел в пол между ними. Теперь поднял глаза, чуть, только до ее ступней, расплющенных о пол ее весом. Пробормотал: — Иногда мне самому хочется быть старым, стариком.
— Отто?
— Что.
— Ты… Ох ничего но, ты мне больше нравился мальчиком, сказала она из гардероба, где, стоя, надевала ночнушку:
Женщины, укоряющие нас за слабости, обычно больше всех удивляются, когда мы проявляем силу и уходим от них.
— Я…
— Мы…
— Ты…
— Эстер?
— Эллери?.. А, Отто? Отто уехал, говорит Эстер из гардероба, где стоит, снимая ночнушку. — Отправился в Центральную Америку работать на банановой плантации.
Образы окружают нас; резвятся вразброс в чужих умах, мы носим пестроту, пошитую их несварением, стыдом и неудачами, пандемиями чумы и личными непристойностями, неоплаченными счетами и вспомненными в
