Распознавания - Уильям Гэддис
— Как будто… сейчас нет направления для поступка.
— Безумие. Ты перечитал книжек. Дел хватает, если у человека есть то, что есть у тебя.
— Все не так просто.
Дым сигареты мешался с дымом сигары, и Ректалл Браун спросил: — Почему нет? и терпеливо улыбнулся.
— Люди реагируют. Вот и все, что они сейчас делают, столько реагировали, что разучились делать что-то еще, и… наконец не осталось места ни на что, кроме реакции.
— А ты тут сидишь со всеми детальками в руках. Нельзя, что ли, реагировать и все равно оставаться умным?
— Ну ладно, вот я сижу со всеми детальками, и они сходятся, всё сходится идеально, и что мне с ними делать, когда соберу? Вы же сами сказали, сегодняшний художественный мир…
— Сегодняшний? Может, ты неправильно собрал детальки.
— В каком смысле?
Пока перед ним поднимался дым, стало ясно, что не так. Уши. Они едва ли напоминали формой уши, их изгибы практически терялись в тяжелых шматах мяса, висевших по сторонам головы, каждый — как гиря. Выглядишь на сорок, а говоришь так, будто вчера родился, сказал Ректалл Браун. Он уставился через свои очки, и голос в ответ прозвучал еще отдаленнее, на первых словах и вовсе как будто не к нему обращенный: — В каком-то смысле художник всегда рождается вчера.
— Ну брось, мальчик мой…
— Проклятье, я единственный это чувствую? Я все это себе придумал? Если можешь то, чего не могут другие, они думают, будто ты должен хотеть это делать просто потому, что они не могут.
Ректалл Браун ткнул сигарой, и с нее серым пометом посыпался пепел. — Значит, собираешься сидеть здесь, рисовать мосты и латать…
— Эти мосты, эти проклятые мосты.
— Чем вдруг не угодили?
— Кто они все такие, ездят по мостам, словно они там сами выросли. Люди не., люди не…
— Не ценят тебя по заслугам.
— Нет, все не так просто.
— Боюсь, что так, мальчик мой.
— Проклятье, нет же, нет. Это вопрос… это когда ты окружен теми, у кого нет никакого чувства… никакого чувства того, что их дела что-то значат. Как вы не понимаете? Что нет никакого чувства необходимости их работы, того, что она должна быть сделана, что она — их. А если они не чувствуют этого в себе, как могут увидеть необходимость в работе других? И это… любое произведение искусства — произведение идеальной необходимости.
— Где ты такое вычитал?
— Я не вычитывал. Так оно… должно быть, вот и все. И если любую жизнь, любую работу вокруг можно заменить и никто не скажет: Это мое, это то, что должен делать я, это моя работа… тогда как они разглядят необходимость в моей? это чувство неизбежности, того, что так должно быть. Как я сам посреди всего этого могу чувствовать, что… проклятье, когда пишешь, то не просто пишешь, не просто кладешь линии, куда захочется, надо знать, надо знать, что каждая твоя линия не может быть в другом месте, не может быть другой… Но средь всей этой… оторванности от корней как можно… проклятье, вы с людьми-то разговариваете? Вы их слышали?
— Я разговариваю с людьми о бизнесе. Ректалл Браун глубоко затянулся сигарой, наблюдая, как затаптывается сигарета, допивается бренди.
— Но… вы разговариваете со мной. Слушаете меня.
— Мы разговариваем о бизнесе, спокойно сказал Ректалл Браун.
— Йо…
— Люди работают за деньги, мальчик мой.
— Но я…
— Деньги придают значение чему угодно.
— Да. Люди в это верят, верно же. Люди в это верят.
Ректалл Браун наблюдал терпеливо, будто взрослый, дожидающийся, когда ребенок решит простую задачку, в которой есть только один ответ. Сигарета, загоревшись напротив, сплела их вместе в разных текстурах их дыма.
— Знаете… Святой Павел велит нам дорожить временем{110}.
— Правда? голос Ректалла Брауна был мягким, ободряющим.
— Произведение искусства окупает время.
— А его покупка окупает деньги, сказал Ректалл Браун.
— Да, да, владеть им…
— И поэтому ты тут сидишь и латаешь прошлое. Ректалл Браун наклонился вперед, уперевшись локтями в широкие колени. — Вот почему старая живопись дорого стоит, сказал он: — Тут все согласны, все согласны, что это шедевр. Копируют налево и направо. Ты наверняка и сам делал копии.
— Нет, со времен учебы. Да и кому они нужны? Кому нужны копии.
Ректалл Браун наблюдал, как он внезапно встал, подошел к окну, где дождь исполосовал стекло до видимости. — Никому не нужны копии. Гость затушил сигару в пепельнице. — Те, кто может платить, хотят оригиналы. Они могут платить за оригиналы. Думают, что должны платить. Он помолчал, потом повысил голос. — Пока художник жив, он должен писать новые картины. Когда умирает — точка. Взять старых голландских художников. Даже не самых лучших. Какой-нибудь второстепенный живописец, не великий, но известный. Редкий, как… как…
— Мастер легенды Марии Магдалины, донеслось с другого конца комнаты, от пятна на фоне окна.
— Ни за что не продастся. Допустим, тут и там появляются его картины, неизвестные картины. Появляются отреставрированными, чем ты занимаешься. Взять вон то полотно, что это? Сам Ректалл Браун смотрел не на полотно за дверью студии, а на повернувшееся туда потеющее лицо.
— Ничего. Полотно, которое я подготовил два-три года назад. Я никогда…
— Ну просто допустим, продолжил Ректалл Браун, не давая себя перебивать, — допустим, ты его реставрировал. Если ты долго работал, мог найти в нем неизвестную картину Мастера как-его-там-звать. Она может стоить десять тысяч. Может — пятьдесят. Он поднялся и тихо подошел к повернувшейся к нему спине. — Скажешь, никогда об этом не задумывался?
— Конечно задумывался. Вдруг они встали лицом к лицу. — Это требует немало трудов.
— Трудов! А ты против труда? Ректалл Браун протянул свои тяжелые руки и взял ладони перед собой. — Есть ли у тебя хоть одно возражение из-за всей работы, что ты делал и не можешь делать, на которое нельзя дать ответ «Ты против труда»?
— Нет, кроме…
— Кроме чего?
— Нет.
Ректалл Браун отпустил его, достал из кармана новую сигару. Рот гостя словно был размером специально для нее, когда он ее развернул, отрезал кончик и сунул в зубы. — Критики будут очень рады твоему решению.
— Критики…
— Критики! Их хлебом не корми, дай открыть старых мастеров. Критики, которых можно купить, тебе помогут. Кого нельзя, те шайка бедных ублюдков, которые сами ничего не умеют и всю свою жизнь пакостят тем, кто умеет, если только это не старый мастер, мертвый вот уже пятьсот лет как. Они как старые девы, которые играют на грядке спаржи в салочки с приседаниями. Его смех излился изо
