Четверокнижие - Янь Лянькэ
Взошла луна. Голод пробирал до костей, словно холодный ветер, но шевелиться не хотелось, хотелось лежать вниз головой на холме и спать. И я в самом деле уснул. Когда проснулся, лицо заливал лунный свет. Среди пустынной ночной тишины я услышал, как пшеничные колосья с иссиза-красным скрипом всасывают стеблями мою кровь, словно воду через трубочку. Меня больше не радовал скрип наливающегося зерна, я был сыт по горло его скрипом. Я перевернулся на бок, с отвращением покосился на полсотни пшеничных стеблей ростом с тростник или гаолян и пополз к своей хижине. Наверное, я мог бы встать и вернуться в хижину пешком, но мне не хотелось. Хотелось проползти мимо грядок на карачках, чтобы пшеница видела, как я ради нее страдаю, — так старики приукрашивают свои недуги, надеясь добиться сочувствия детей. Вернувшись в хижину, я сделал несколько глотков воды, выгреб из котелка оставшийся с обеда рис, поел и уснул. Наутро меня разбудил воробьиный щебет. Смутный, едва различимый щебет становился все отчетливей и наконец ворвался в хижину, точно внезапный ливень. Вздрогнув, я потер глаза, схватил прут и с громким криком понесся к пшеничному полю. Когда я прибежал, воробьиная стая снялась и улетела, но три десятка пшеничных колосьев полегли на землю или сломались и висели на стеблях, как отрубленные головы висят на лоскутах кожи.
От сорока восьми колосьев теперь осталось восемнадцать.
Окаменев от потрясения и раскаяния, я стоял у края пшеничного поля, пока солнце не забралось на самый верх неба; я машинально поднял с земли два колоса, которые пили мою венозную кровь, растер зерна в ладонях и увидел, что всего за одну ночь напившиеся венозной крови зерна набухли и отвердели. Размером они превосходили самые крупные и зрелые пшеничные зерна и напоминали поспевающие горошины густого красного цвета. Я положил зерна под язык, и до самого вечера во рту стоял вкус смешанной с кровью пшеницы.
Пожарив и съев тридцать погибших колосков, я перенес постель из хижины под навес у края пшеничного поля и теперь ни на минуту не отлучался от восемнадцати уцелевших колосков. Семь дней подряд стояла палящая жара, за это время пшеничная рощица выросла и окрепла, и хотя листья у пшеницы пожелтели только на треть, а некоторые ости до сих пор толком не высохли, на ощупь колосья были твердыми и набухшими, словно дубинки. Я стоял в тени восемнадцати высоченных пшеничных деревьев и знал, что, даже если отнесу в лагерь самые маленькие колосья, размером с чумизные, Мальчик от радости подпрыгнет до потолка. Я потрогал первый колос, который вырос больше чумизного, и сердце с гулом подскочило к самому горлу — зернышки в колосе кололи ладонь, словно щебенка. Потрогал еще два колоса, и мысли спутались в голове, а когда я забрался на табуретку, чтобы пощупать два самых высоких колоса, которые пили мою венозную кровь, на глаза мне навернулись слезы.
Два самых больших и крепких пшеничных дерева на третьей грядке полностью высохли, их стебли были толщиной с бамбуковую палку и такие же твердые, а колосья, привязанные к треногам из жердей, за неделю выросли величиной с кукурузный початок шести или семи цуней в длину, зерна под оболочкой были в точности как горошины или семена арахиса, даже тверже и плотнее гороха или арахиса, в солнечных лучах они изливали рубиновый свет и ровными шеренгами по четыре стояли в граненом колосе, словно вымуштрованный отряд. Стебель гнулся под тяжестью гигантских зерен, и колос не то висел, не то лежал на опоре, похожий на диковинную люффу.
При виде больших и твердых, как дубинки, колосьев из глаз у меня сами собой покатились слезы.
Уняв слезы, я спустился с табуретки, вдруг сел на землю и забился в бесслезных рыданиях. Сначала я тихо скулил, но скоро завыл во весь голос, отвел наконец душу. Когда горло охрипло от плача, я удивительно бодро заполз на вершину холма, поднялся на ноги, помочился на склон и что было силы крикнул в сторону девяносто девятого участка:
— Я еду домой! Я еду домой!
— Я еду домой как честный человек! Я заработал свободу!
Срывая горло, я кричал и кричал, чтобы слышно было на всем просторе старого русла, а накричавшись, спустился к кухонному навесу, выгреб остатки муки из чана и приготовил себе полную чашку лапши, заправил лапшу чесночным маслом, наелся вволю и стал думать, как показать свою огромную пшеницу Мальчику. Я боялся оставить колосья без присмотра — прилетят воробьи и опять все переломают. Можно подождать еще пару дней, дать пшенице дозреть на солнце, потом срезать колосья, связать в сноп и отнести Мальчику, получить от Мальчика сто двадцать пять малых цветков или пять больших звезд, чтобы весь девяносто девятый участок, все заключенные старого русла лишились дара речи, но мне хотелось привести Мальчика на поле, привести сюда всех заключенных, пусть они посмотрят, какую пшеницу вырастил Писатель, пусть увидят, что пшеничные колосья уродились больше чумизных, а несколько колосьев и вовсе выросли размером с кукурузные початки.
Я хотел, чтобы они своими глазами увидели, как я заработал свободу, хотел гордо промаршировать мимо с пятью большими звездами, приклеенными к табличке. На другой день я плотно обмотал колосья газетами, чтобы за время моей отлучки воробьи не склевали зерна. Когда газеты закончились, в ход пошла простыня, потом одежда, — наконец все восемнадцать колосьев были так плотно укутаны, что каждый напоминал воздетую к небу забинтованную руку, и я со спокойной душой отправился в лагерь. Перед выходом я взял с собой десяток пшеничных зерен, каждое размером с горошину, зажал зерна в кулаке, чтобы показать Мальчику, чтобы удивить его и обрадовать, чтобы все заключенные увидели зерна и слова не могли сказать от потрясения, чтобы они пошли за мной к песчаному холму в полутора десятках ли от лагеря и посмотрели на мое поле. И случилось именно так, как я представлял: зажав в кулаке пшеничные зерна, каждое размером с горошину, я в два счета добрался до лагеря, солнце к тому времени как раз миновало зенит. Все заключенные отдыхали, дорогой мне встречались только птицы и кузнечики. Старое русло лежало в низине, пшеница на болотистых лагерных полях едва начала колоситься — еще две недели ждать, пока стебли высохнут, а зерно нальется. Пустошь окружала тропинку бескрайней зеленью с вкраплениями болотец, бурьян вырос по колено высотой. Оставшиеся с зимы
