Четверокнижие - Янь Лянькэ

стебли веревочками, не слишком туго и не совсем слабо, а некоторые стебли уложил на шпалеры вроде тех, которыми подпирают огурцы и фасоль, чтобы искалеченные и поваленные на землю растения снова распрямились. Через несколько дней я пересчитал спасенную пшеницу — от ста двадцати стеблей осталось всего пятьдесят два. Густой черный лес превратился в редкую рощицу. С тех пор я больше не отлучался со своего поля, только бегал к роднику за водой или в хижину по другим надобностям, а все остальное время сидел у поля и караулил уцелевшие стебли. И чтобы сходить в лагерь за провиантом, я выбирал самый погожий день, всю дорогу туда и обратно бежал трусцой, и на сердце у меня было неспокойно, как у матери, что оставила ребенка без присмотра. Я бросил писать «Старое русло» и все свои силы отдавал заботе о пшенице. Так или иначе, у меня остались пятьдесят два стебля, и, кроме собственной крови, я подкармливал пшеницу свиным жиром и растительным маслом, которые получал в столовой. Еще варил похлебку из рыбы, рачков, лягушек и головастиков, а иной раз заживо растирал добычу в кашицу и подкармливал кашицей корни. Похлебка из головастиков и кашица из рачков питала землю хуже, чем моя кровь, но такой подкормки все равно хватало на несколько дней, а то и на неделю усиленного роста. К началу шестого месяца, когда на других полях пшеница выросла по колено, мои пятьдесят два стебля были высотой с маленькие деревца, каждый лист шириной с палец, длиной с полторы столовые палочки, стебли в самом широком месте были толщиной с мизинец, а выросли мне по плечо.

Пшеничное поле превратилось в пшеничную рощу.

Пшеничные деревца начали колоситься в начале шестого месяца. Однажды вечером я увидел, что у второго стебелька с третьей грядки на макушке лежит нежно-желтый прозрачный колосок, похожий на стрекозу, я тронул его рукой, и на землю каплями посыпался тонкий синий водорослевый запах пшеницы. Я осмотрелся — у десятка стеблей под верхними листами набухли круглые брусочки размером с мизинец, готовые с минуты на минуту вырваться наружу.

Теперь я понял, что моя пшеница начала колоситься раньше срока. Лето было в самом разгаре, — когда солнце поднималось над головой, казалось, будто на макушке у меня развели костер, а пшеница так раскалялась, что ее приходилось поливать через каждые несколько дней. Грядки мои были разбиты на песчаном холме, а песок не держит воду, не питает корни, и без кровяной подкормки пшеница могла погибнуть от голода и жажды. Чтобы колоскам хватало воды и питания, вместо невысоких и шатких прутов я поставил длинные жерди, привязал стебельки к жердям веревочками от ног до самой шеи и каждое утро поил водой корни пшеницы, а раз в три дня щедро поливал все грядки. Во время малого полива я подкармливал стебельки, которые начинали колоситься, давал им полчашки воды, смешанной с кровью. А когда приходило время большого полива, я рассекал сразу пять или шесть пальцев, чтобы всем растениям досталось по десять или двенадцать капель крови.

Я больше не прокалывал ножом подушечки пальцев. Кровь приходилось пускать каждый день, поэтому старые раны не успевали зарубцеваться, а я снова рассекал их ножом. Мои пальцы сплошь были покрыты шрамами и порезами. Чаще я иссекал пальцы на левой руке, и полтора десятка ран уже гноились, хотя перед каждым надрезом я обрабатывал кожу соленой водой, а после промывал рану. Я стал чаще резать пальцы на правой руке, а когда там тоже не осталось живого места, начал резать ножом ладони, пуская кровь прямо в ведро или к корням пшеницы. Но с исполосованными ладонями я не мог работать, не мог держать в руках ни мотыгу, ни лопату, ни даже кухонный нож, чтобы приготовить себе обед. В конце концов я решил не трогать ладони, тем более правую. Для подкормки я стал резать левое предплечье — раны поднимались от запястья к плечу, а когда обе руки густо покрылись порезами, перешел на голени — резал голень, подставлял ведро и давал крови стечь в воду. Теперь подкормка не мешала другой работе. Пусть каждый раз, когда я мотыжил поле, выпалывал сорняки или носил воду, коросты вскрывались и саднили, все равно за работой боль постепенно стихала.

К середине шестого месяца все пятьдесят два пшеничных стебелька на холме дали остистые колосья. Едва показавшись над макушкой, колоски напоминали круглые колбаски толщиною в палец, но через несколько дней сделались гранеными, точно деревянные брусочки, ровно отесанные со всех четырех сторон. Правда, стоило притронуться к такому колоску, и под пальцами чувствовалась мягкость, точно брусочек изнутри заполнен водой. Я сковырнул уголок одного колоска и вместо твердых вызревших зерен увидел мешочки, заполненные бело-зеленой жидкостью. Я знал, что зерно должно пройти налив. А для налива особенно нужна подкормка и хорошая земля. Больше я не сливал кровь в ведро, чтобы подкормить землю, я ухаживал за пшеницей, как садовник ухаживает за плодовыми деревьями. Обходил деревца по очереди, выпалывал сорняки, окучивал, поливал. В пору налива я поил свои колоски кровью, не считая капли. Рассекал кожу, подставлял чашку, а набрав половину, выливал кровь к корням. Погода стояла на редкость хорошая — другим растениям палящее солнце грозило сухоткой, но моей пшенице оно давало необходимый свет и тепло. Не знаю, до какой температуры прогрелся воздух, знаю только, что в полдень вся зелень, кроме той, что росла у родника, становилась бледно-серой, а травы и кустарники понуро свешивали головы. С появлением технологии песочной плавки из мира пропали все деревья, на песках старого русла, простиравшегося на сотни ли в длину и десятки ли в ширину, не осталось ни единого деревца толще запястья. В полдень с вершины холма казалось, что мир вокруг пылает в огне. Птицы больше не могли укрыться от солнца в древесной сени, — устав летать, они садились прямо на землю, зарывались в бурьян или густой кустарник. У того тростникового озера за несколько ли от моего холма часто можно было увидеть измученных жаждой хорьков и лисиц. Стаи птиц прятались в тростнике от палящего солнца. Я мог бы устроить засаду в тростниковых зарослях и разжиться мясом, но боялся даже на шаг отойти от пшеничного поля. За две отлучки от пятидесяти двух колосьев осталось сорок восемь. Четыре колоса сломали птицы. Я не мог отойти от поля ни на час, ни на минуту. Воробьи собирались в огромные стаи и устраивали налеты, чтобы поклевать зерна и отдохнуть в тени