Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

– О чем вы, тетя?

– Да, да. Ты чувствуешь его постоянно и страдаешь от этого.

– Сумерничать – значит не видеть лица, с которым говоришь. И вправду прекрасное русское свойство. Да, относительно гвоздя… Просто я поняла, что Леонид никогда не вернется, никогда не напишет. Что ждать чуда бессмысленно. – Она помолчала. – Мой муж погиб, тетя.

– Поняла – мужской глагол, Варенька. Особенно, когда вопрос касается роковых обстоятельств. Ты ведь не чувствуешь того, что говоришь. Ты так решила, так объяснила себе его молчание, но это – умом. А сердцем? А в сердце – вера и надежда. Всегда вера и всегда надежда, и пока они есть… Сходи в церковь, Варенька, поплачь, пожалуйся.

– А Минин не верит в Бога.

– Мужчины в подавляющем большинстве не веруют в Бога, но иногда весьма ретиво исполняют обряды. Но – с целью. Порою осознанной, порою – нет. Политической, как теперь говорят. Политически веруют, политически перестают веровать, потому что Бог – для женщин, Варенька. Бог – это любовь, вера и надежда, всегда – надежда. Поэтому, пожалуйста, непременно сходи в церковь и непременно – одна. Как на свидание, которого ждешь.

– Я уже ничего не жду.

– Ждешь. И надеешься. И Бог укрепит тебя в твоей надежде.

– Тетя… – Варя неожиданно упала на колени, спрятав лицо в складках мягкого капота. – Мамочка моя, я верю, что он жив. Я верю, я хочу, хочу верить!..

2

Минин поправлялся медленно, с возвратами температур и осложнениями, но к весне пошел на поправку. Во время периодических заболеваний его непременно посещал Николай Иванович – сначала с визитом, справиться о здоровье, потом – чаще, и как-то само собой получилось, что оба пристрастились к шахматам. Генерал не любил проигрывать и не скрывал этого, а коли побеждал – не так уж часто, – то радовался на весь дом. «В Мишку пошел», – сказала Руфина Эрастовна, но в отличие от нее Федос Платонович никогда не поддавался тестю.

За шахматами начались разговоры, таял ледок, оковавший олексинскую душу, и все получалось как-то само собой, естественно и плавно. Задние мысли исчезли, хотя у Минина их и не было, но генерал всегда почему-то боялся, что они есть. Что Минин знает, кто в него стрелял, но из любви к Татьяне помалкивает, будучи в высшей степени порядочным человеком. Так полагал Николай Иванович, хотя его зять и не догадывался, что терзает генерала. А теперь тестя, кажется, ничего не терзало, он как бы вернулся к себе самому, каким всегда нравился Минину.

– Я наконец-то сообразил, чем атеизм отличается от христианства.

Генерал с трудом свел к ничьей в четвертой партии, и его потянуло пофилософствовать.

– Вы ударились в религию, Николай Иванович?

– Я ударился о крест, – невразумительно пояснил Олексин. – И споткнулся на атеизме. Так вот, что я вам доложу в результате полученных контузий. Христианство гениально возложило крест грехов человеческих на плечи Иисуса Христа и тем избавилось от бездны неприятностей. А вы, атеисты, намерены возложить крест этих грехов на собственные плечи. Разве не так? Ведь большевики отрицают Бога.

– Просто они не нуждаются в этой гипотезе. Есть наука…

– Нет науки, способной уберечь от греха! – почти торжественно провозгласил генерал. – Церковь у нас есть система глубокоэшелонированной обороны русского человека от всех мирских соблазнов. Она выполняет роль предполья между народом и властью. Разрушьте ее, и вы либо оставите народ наедине со всеми его житейскими грехами, либо вам придется поручить полиции…

– Милиции.

– …Милиции бороться не столько с преступлениями, сколько с грехами. А грехов – несть числа.

– Для этого существует наука. Всеобщая грамотность. Общественное воздействие, наконец.

– И отсутствует Бог! А Бог квартирует в сердце, а не в голове. А наука, грамотность, общество не имеют ключика к человеческому сердцу. Они будут апеллировать к сознанию, то есть к рассудку, к той же голове. А человек грешит не головой, а страстью. А страсть – ниже. Пальба не по тем мишеням.

– Давайте отделим философию, – улыбнулся Федос Платонович. – Давайте ближе к фактам. Церковь в селе действует?

– Имел честь венчаться.

– Это факт. Мы и не собираемся сокрушать религию. Мы просто отделяем ее от государства, и только. И пусть себе занимается с теми, кто жить без нее не может. Будет полная свобода совести: хочешь – ходи в церковь, венчайся, крести детей. Не хочешь – не делай, тебя никто не упрекнет. Свобода совести – принципиально новая ступень в познании человеком самого себя.

– Грехи не подвластны сознанию, Федос Платонович. Они подчиняются страстям, как вы понять этого не можете? Затмение на всех вас, большевиков, нашло, что ли? Вот вы в Татьяну влюбились, надеюсь, не по разуму? Следовательно, существуют деяния человеческие, которые никакой ученый с аршинным лбом никогда не разрешит.

– А религия, по-вашему, все загадки уже разрешила?

– А для нее нет научных проблем, она к сердцу адресована. К чувствам человеческим. Или вы без всяких чувств новое общество строить надумали, одной наукой? Тогда – страшно. Страшно, Федос Платонович, мне, старику, страшно за внуков моих.

Генерал в такие минуты забывал о своей недавней суетливости в присутствии Минина. Нет, чувство глубокой вины, возложенной им на себя по требованию совести и чести, никогда не покидало его, но он перестал гнуться под ее тяжестью. Он начал спорить с Федосом Платоновичем не только на отвлеченные, но и на политические темы, в горячке повышая и без того генеральский голос, а потом казнился:

– Я – неискренний, а следовательно, и нечестный человек. Я – двуликий Янус, любовь моя.

– Безусловно, – согласилась Руфина Эрастовна. – И я, как гимназистка, влюблена во все ваши лики и личины. И тут уж ничего не поделаешь. Терпите.

Окрепнув, Минин опять зачастил в село. Созданная им ячейка окрепла и даже увеличилась до четырех человек, включив сочувствующим сильно (по сельским меркам) склонного к выпивке Герасима.

– Ну а его-то зачем?

– Перевоспитаем, – уверенно сказал секретарь ячейки.

Секретарем был унтер, хмурый от рождения и на редкость невезучий. Его преследовали неурожаи, пожары, завидущая жена, и даже на германской его обошли крестом, хотя воевал он старательно. Последняя обида оказалась последней каплей, убедив его, что во всех несчастьях виноват не столько Бог, сколько люди. Они творили несправедливость, а большевики справедливость обещали, и Зубцов уверовал в них. Он не нравился Минину, но был грамотен, читал газеты и умел все объяснять.

В начале весны из Смоленска приехали четверо из продовольственной комиссии: город сидел без хлеба. Никто никому еще не угрожал, представители просили, а не требовали, с готовностью