Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев
– Посылать за подкреплением? – спросил Арбузов.
– Не помешает. А насчет атаки во фланг… – Старшов вздохнул. – Приказ есть приказ, но я должен оглядеться. Что за речка, что за высотка перед ней.
– Что тебе надо для оглядки?
– Пулемет с тремя бойцами. На высотке он всегда пригодится.
– Ладно. – Арбузов откашлялся. – Мокрота проклятая давит в груди. С тобой Желвак пойдет.
– Опять Желвак?
– Отряд постановил тебе не доверять. До первого боя. Так что ты, Старшов, оглядывайся, это не твоя война.
Желвак принял приказ о поиске полка, лично отобрал лучших пулеметчиков. Лыж не было, матросы волокли пулемет и коробки с лентами на руках, по пояс проваливаясь в снег. Одеты они были скверно, в башмаках, бушлатах да широченных клешах, украшенных, согласно моде, рядами перламутровых пуговиц, что весьма раздражало Леонида. Правда, при всем раздражении, он не забыл выменять у перепуганных жителей три пары валенок и нес их под мышкой, прокладывая путь. Следом, дыша в затылок, шагал Желвак, заранее предупредив сквозь зубы:
– Дернешься не в ту сторону, и я разметаю твои дворянские мозги по всей вселенной.
Старшов смолчал. Кобура его по-прежнему была пуста, на правом плече он держал лопату, и эта лопата оказалась бы единственным оружием, если немцы успели выставить на высотке охранение. Конечно, поведение Желвака невозможно было предугадать, но Леонид старался об этом не думать. А вскоре и вообще забыл о маузере за спиной, потому что увидел поле завтрашнего боя.
Высотка, на которой никого не оказалось, господствовала над местностью. С нее хорошо просматривалась низинка, что вела от речки к деревне, сама речка, и замаскированный пулемет мог вести прицельный огонь в широком секторе, а на чистом глубоком снегу противнику деваться было некуда. Бежать из-под огня немцы не могли, и их, конечно, следовало ожидать, не меняя позиции и наплевав на авантюрный приказ Дыбенко.
– Пулемет поставить здесь. Сектор обстрела – от речки справа до рощи слева. Ройте гнездо, снег – на бруствер.
Матросы работали быстро, скинув бушлаты. Старшов оглядывал в бинокль заречные кусты, но там пока было спокойно.
– Может, к речке опустимся? – предложил Желвак.
– Наследим, – не отрываясь от окуляров, сказал Старшов.
Желвак не спорил. Он тоже оценил выгоду той позиции, затолкал маузер в коробку и поторапливал матросов.
– Разъезд, – сказал Леонид, протянув ему бинокль. – Семеро. Прямо против нас.
– Вижу. Кони у них рыжие. Как считаешь, через речку полезут?
– Им снег топтать тоже преждевременно. Всем сесть. Не торчи, Желвак, ложись рядом. Пусть постоят, посмотрят и доложат, что русские в деревне.
– Насчет русских ты брось, – недовольно сказал Желвак. – Отрыжка прошлого. Красные мы, Старшов, красные, как наша горячая кровь.
Разъезд, понаблюдав за снежной тишиной противоположного берега, удалился. Моряки закончили гнездо, Старшов установил пулемет, выверил прицел. Сказал пулеметчику:
– Огонь откроешь, когда они с тобой поравняются. Не раньше. А сейчас всем обуть валенки, отдыхать по очереди.
– Жратву принесут к ночи, – добавил Желвак. – Если немца проспите, застрелю согласно революционной совести. Пошли, Старшов.
Уже подойдя к деревне, они услышали шум и крики, но скорее восторженные. На улице бежали матросы с котелками и флягами – кто в накинутом на плечи бушлате, кто вообще в одной тельняшке.
– Что-то не так, – растерянно сказал Старшов.
– Бежим!
Желвак бежал впереди, крича во все горло: «Стой! Стой!» Но никто и не думал останавливаться, а из шума и криков Старшов уловил:
– Спи-и-рт!..
Он не помнил потом, откуда взялись силы, как он обогнал Желвака, как уперся в возбужденную, радостную толпу, окружившую сани с двумя бочками. На одной из них стоял пьяный матрос, размахивая раздобытым где-то черпаком.
– Порядок, братва! Дыбенко прислал! Становись в очередь, всем хватит!
Не помнил Старшов и того, как пробился к бочкам. Кажется, прорваться ему удалось потому, что моряки и впрямь начали выстраиваться друг за другом, а его то ли пропустили вперед, то ли он сам как-то сумел протиснуться, но оказался как раз под матросом с половником.
– Отставить. Не сметь. Всем назад. Назад.
Не было голоса, он хрипел, мучительно задыхаясь и все время по привычке лапая пустую кобуру.
– Нельзя. Немцы рядом. Завтра бой.
Что-то он бормотал еще, пытаясь кричать. А может быть, и хорошо, что не мог кричать: все примолкли, вслушиваясь. Он выиграл время, матросы перестали нажимать, даже котелками перестали брякать. Еще бы несколько минут, чтобы восстановилось дыхание, чтобы вернулся голос, и можно было бы объяснить, уговорить, упросить.
– Опять нами сволота офицерская командует! – заорал пьяный. – Хватит! Неужто снова терпеть, братва? Да я его лично…
Грохнул выстрел. Стоявший на бочке, перегнувшись, головой вниз рухнул к ногам Старшова. А Леонид не понял, откуда стреляли, думал – в него, оглянулся…
На крыльце стоял Арбузов с маузером в опущенной руке. В одной тельняшке, босиком: видно, только с постели, где пригрелся, задремал, где наконец-то перестал бить кашель.
– Всем отойти! Считаю до трех! – Он вскинул маузер. – Раз!
– По хатам! По хатам! – кричал где-то Желвак, расталкивая матросов.
– Два…
Толпа дрогнула. Давя друг друга, отхлынула от бочек.
– Три!
Арбузов снова вскинул маузер. Пули свистели вокруг Старшова, а он стоял, не шевелясь, и что-то лилось сверху. Он понял, что из продырявленных бочек струями течет спирт, что Арбузов стреляет не в него, и обессиленно опустился на залитый спиртом снег.
– Вставай, вставай. – Желвак тащил его к крыльцу. – Окосеешь.
У крыльца Старшов опомнился. Спирт из пробитых бочек заливал убитого, и его разбавленная кровь текла по утоптанному снегу.
– Желвак, останешься. За глоток – расстрел на месте. Старшов, зайди.
Вернувшись в натопленную избу, Арбузов сразу лег, с головой укрывшись шубой. Старшов сел к столу: его трясло не меньше Арбузова, да и ноги подрагивали.
– Подкрепление от Дыбенко, – сказал он.
– Для меня он – дырка в нужнике, – глухо отозвался из-под шубы Арбузов. – Завтра уведу отряд.
– И откроешь фронт немцам.
Арбузов промолчал.
– Я нашел хорошую фланговую точку, – продолжал Старшов. – Еще два пулемета поставлю на кинжальный огонь.
– Пойдешь с Желваком.
– Не доверяешь?
– Не доверял бы – не взял. Есть решение отряда, его надо выполнять. Анархия – мать порядка, я тебе объяснял.
Немного отдохнув, Старшов опять ушел на позиции вместе с Желваком и пулеметчиками. Из деревни еще не выветрился запах спирта, но простреленных бочек не было: их отвезли в поле и сожгли.
– Сильно ребята обижены, – вздохнул Желвак.
Установку пулеметов окончили уже в
