Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных - Борис Львович Васильев

темноте. Оставив пулеметчиков на дежурстве, вернулись к Арбузову, нарисовали схему обороны. В избе было жарко и душно, Старшова развезло от тепла и усталости настолько, что он не помнил, как добрел до дома. Ужинать не хотелось, он выпил чаю, рухнул на лавку и тут же провалился в глубокий сон.

Проснулся он внезапно, вдруг, в серой мгле февральского рассвета. Раздался взрыв, затряслась, заходила ходуном изба, но Старшов уже успел каким-то чудом натянуть сапоги. Успел, он это помнил точно: фронтовой инстинкт сорвал его с постели, когда германские снаряды еще летели к деревне.

– Артподготовка! – прокричал он Желваку. – К пулеметам!

– Стой! – Желвак выхватил из-под подушки маузер. – Убью!

– Стреляй! – Они оба кричали, потому что взрывы слились в единый грохот. – Немцы уже в атаке! Отряд прикрыть надо!

Оттолкнув полуодетого Желвака, Старшов выбежал, надевая полушубок. На миг вспыхнуло в сознании, что в спину ударит выстрел, но ему было не до страха. Он знал, что сейчас начнется, знал, что надо делать, и никакое «классовое чутье» маузеров не могло его остановить. Поручик Старшов исполнял свой долг.

Снаряды били по деревне нечасто («Одна батарея», – подумал он), пылало несколько изб, и повсюду метались полураздетые матросы. Не обращая внимания на взрывы и осколки, Старшов выбежал на окраину, откуда проглядывалась низина, и скорее понял, чем разглядел, что немцы неспешно и организованно переходят речку.

– Стой, сволота! – Сзади мчался Желвак. – Стрелять буду!

– Пулемет! Сейчас они поравняются с ним!

Бежать в центр и пытаться остановить метавшихся по деревне моряков было уже некогда. Оставалось одно: задержать немцев, пока Арбузов не приведет в чувство запаниковавший отряд, пока не организует оборону, пока не возьмет под контроль кинжальные пулеметы и своевременно, в нужный момент, не отдаст приказ открыть огонь. Но он, лично он, Старшов, в этой обстановке обязан был взять на себя тот, фланговый, пулемет на высотке. Объяснять это было уже невозможно, и он, крикнув «К пулемету!», побежал по протоптанной утром тропинке, уже не заботясь, выстрелит в него Желвак или нет.

Он добежал до гнезда. И пулемет оказался на месте, и лента вставлена, и коробки рядом – только пулеметчиков нигде не было видно.

– Смылись, мать их!.. – прохрипел, задыхаясь, Желвак: он бежал следом, размахивая маузером. – Найду. Найду гадов. Кровью харкать будут…

– Ложись! – Старшов упал за пулемет, проверил прицел: немцы неспешно продвигались по низинке, поравнявшись с ним. – Ленту подавай. И перезаряжай. Готов?

И плавно нажал гашетки. Первая очередь взбила снег ближе, не поразив противника, но Старшов чуть приподнял ствол и второй раз ударил точно. Немцы сразу попадали, зарываясь и разворачиваясь к нему лицом: они не растерялись от неожиданных очередей, они были умелыми солдатами, но продвижение их сразу прекратилось.

– Даешь! – заорал Желвак.

Старшов резал короткими очередями. Только бы продержаться, пока немецкие корректировщики не нащупают пулемет, только бы хватило патронов. Он верил в жестокую ярость Арбузова, верил, что тому удастся остановить растерявшийся отряд и уложить в цепь перед деревней. Странно, но в тот момент он верил не в командирский опыт Арбузова – он верил в его преданность идее. Той самой, о которой на разные лады толковали все, кому не лень, и которой он никак не мог постичь.

Первый снаряд разорвался с перелетом, с устрашающим воем пронесясь над ними: немцы засекли пулемет. Осколки просвистели над головами, их обдало пропитанным гарью снегом, но пулемет не сбило, и Желвак переменил ленту. Второй не долетел – их по всем правилам брали в «вилку», и они понимали это, но и третий тоже разорвался где-то за спинами. А Старшов все бил и бил, не давая пехоте подняться, выигрывая столь необходимые отряду минуты.

– Сейчас влепят!..

Слышал он этот крик Желвака или нет? Увидел вдруг оранжевую вспышку перед глазами, ощутил удар, отбросивший его в сторону, и пришла тишина… Очнулся, потому что странно потряхивало. Открыл глаза, увидел полки, раненых кругом, с трудом сообразил, что он – в вагоне, что его куда-то везут и что он ничего не слышит. Ни голосов, ни стука колес, ни дребезга стекол. Только шум в ушах. И опять провалился во тьму.

– Старшов, – кто-то тряс его. – Мне сходить велено, очнись.

Открыв глаза, с трудом узнал Желвака с перебинтованной головой и разбитым лицом, но обрадовался не тому, что видит, а – что слышит. Неясно, сквозь шум, но слышит, разбирает слова, улавливает смысл.

– Живой. – Желвак странно всхлипнул распухшим, огромным носом. – Ходячих здесь сгружают, а тебя дальше повезут.

– Ты… спас…

– Сочтемся. – Желвак снова всхлипнул. – Кольку-то Арбузова, Гарбуза моего…

– Что?

– Затоптали. Много ли ему надо было, он и так последние дни доживал.

– Как это… Затоптали?

– Отряд остановить пытался, уговорить, потому и не стрелял. Ну, сбили с ног… – Желвак вздохнул. – Ладно, идти пора.

Он встал, потоптался в узком проходе. Потом снял коробку с маузером и положил Леониду на грудь.

– Пригодится. Спрячь. Прощай, братишка.

И вышел.

Глава шестая

1

– А у меня – шестерка. У меня шестерка! – восторженно закричал Мишка, прихлопнув туза шестеркой.

– Проиграла, – Руфина Эрастовна развела руками. – Экая досада!

Она играла с детьми в «пьяницу» – игру, в которой шестерка имела право побить туза, но никого иного. И всегда умело проигрывала, и столь же умело изображала разочарование, почему дети с огромным удовольствием с нею играли.

– Я опять бабушку побил! – победно кричал Мишка.

Варя шила у окна. Ранний зимний вечер уже вползал в комнату, и уже берегли свечи. Руфина Эрастовна и в этих обстоятельствах находила нечто необыкновенно поэтическое.

– Мы начали сумерничать, как в старину. Знаешь, Варенька, сумерничать – чисто русское явление. Можно побеседовать по душам.

– Пора ужинать, дети, – сказала Варя.

Собирали карты с шумом и смехом, потому что Мишка очень гордился очередной победой. С шумом и выкатились, и смех их долго таял в доме.

– И откуда у него такая жадность? – вздохнула Варя, хотя играли дети всегда «на интерес».

– Он просто любит побеждать. Вылитый дедушка Николай Иванович. Ты натрудишь глаза, Варенька.

– Пока видно. И потом, ведь мы сумерничаем.

– Сумерничаем, – вздохнув, согласилась Руфина Эрастовна. – Знаешь, что такое революция? Это когда пьяная шестерка бьет туза.

Варя отложила шитье, прошлась по комнате, обхватив плечи руками, поправила стулья. За зиму она стала спокойнее, ровно обращалась с детьми и перестала просить Татьяну ежедневно справляться о письмах. Не заговаривала о Леониде и всегда уходила, если кто-нибудь вспоминал о нем. Руфина Эрастовна давно приглядывалась к ней, но с расспросами не торопилась. А в тот вечер почувствовала, что настала пора.

– Мне кажется,