Сборщики ягод - Аманда Питерс

Глава шестая

Норма

Когда я стала старше, голова у матери стала болеть реже. Но в то лето, еще до того как я собрала чемодан и родители отвезли меня в Бостон, головные боли вернулись.

– Норма, принеси, пожалуйста, мне холодную тряпку на лоб и, пожалуй, сунь еще одну в морозилку. Когда как следует замерзнет, положу ее на шею.

Она лежала плашмя на спине в постели, пятки вместе, носки врозь. Впервые за долгое-долгое время я посмотрела на свою мать. Обычно, когда видишь человека каждый день, не замечаешь перемен. Я не замечала новые морщины, коричневатое старческое пятно, расползавшееся по подбородку, небольшой животик, появившийся во время менопаузы, да так и оставшийся навсегда. Она казалась такой беззащитной, и, повернувшись к двери, на долю секунды я усомнилась – стоит ли оставлять ее одну.

– Конечно, мама.

Я пошла на кухню и намочила две тряпки, одну – чтобы отнести ей, а вторую – чтобы положить в холодильник. Выглянув в окно, я увидела отца, который подстригал газон. Успокаивающее летнее жужжание. Я положила мокрую тряпку матери на глаза и хотела уйти, но услышала ее шепот:

– Я буду по тебе скучать.

Она закинула руку за голову. Я наклонилась и поцеловала ее в щеку, а потом задернула шторы и прошмыгнула по коридору в свою комнату, укладывать вещи.

Несмотря на то что мать всячески пыталась оградить меня от внешнего мира, она, кажется, обрадовалась, когда я решила поступить в университет в Бостоне. Возможно, она испытала облегчение оттого, что не надо будет больше ежесекундно следить за мной, терзаясь сомнениями – догадаюсь я наконец или нет. Теперь я прокручиваю в памяти те моменты моей жизни, промелькнувшие мимо даже без намека на правду, и трачу на воспоминания непомерное количество времени.

После торжественных похорон пупса на заднем дворе, к вящему неудовольствию матери, я обратилась к книгам, чтобы скрасить одиночество. Думаю, она предпочла бы, чтобы я вечно оставалась ребенком и не забивала себе голову фантазиями о ведьмах и белых кроликах, подводных лодках и мушкетерах. Я не спала ночами, пропадая в мирах, ярких и непохожих на мой, пока солнце не начинало пробиваться сквозь жалюзи. Вела расследования вместе с Нэнси Дрю, читала сборники сказок, переведенных с японского и испанского, которые дарила мне Элис. Наш дом с его темными деревянными панелями, бесцветный и всегда тихий, был пустыней для воображения. Тем не менее благодаря книгам оно бурно развивалось. Для единственного ребенка, да еще и вечно сидящего взаперти, книги становятся чем-то большим, чем листы бумаги в твердой картонной обложке, покрытые буквами, составленными в слова и аккуратно на них отпечатанными.

Когда я выросла и стала чаще выходить в мир, книги отошли на второй план. Иногда я ходила на свидания или гуляла со своей самой старой и единственной настоящей подругой, Джанет. Некоторые девочки в нашем выпускном классе уже планировали свадьбы или готовились работать у своих отцов в безликих офисах за трескучими жалюзи из фальшивого дерева. Я не могла даже представить себе такую жизнь: сидеть на работе весь день, пропахнуть выдохшимся кофе и сигаретным дымом. Выйти замуж в двадцать, осесть. Мне это казалось продолжением той жизни, которую я и так вела. Я не знала точно, чего хочу, но точно не этого. По крайней мере, не сразу.

Три года после окончания школы я жила дома и работала в местном супермаркете. Я знала, что надо выбираться из родительского дома, но хотелось сначала решить, куда податься. Любовь матери и отца была уже не столь давящей, но я по-прежнему чувствовала, что за мной наблюдают, охраняют, как тайну, даже когда я достигла возраста, в котором можно водить машину, а потом – голосовать и, наконец, пить алкоголь; стакан холодного пива смыл последние следы детства. Джанет тоже осталась в городе. Высшее образование ее не интересовало, и она устроилась сиделкой в дом престарелых Шейди-Оукс. Она вышла на работу на следующий день после выпускного – в отделение деменции. Помнится, перед отъездом я помогла ей переехать из родительского дома в отдельную квартиру – однокомнатную, в полуподвале, с низкими потолками и узкими горизонтальными окнами. Мы сложили коробки, открыли окна, чтобы выпустить затхлый воздух, и сели перекусить зачерствевшими пончиками, которые я принесла с работы.

– Что ты будешь делать в Бостоне? – Джанет засунула последний кусок пончика в рот и запила пивом.

– Учиться. Знакомиться с людьми, – пожала плечами я.

– Может, парня себе найдешь, – она подмигнула. – Не из этих здешних неудачников.

Я открыла коробку с надписью «кухня» и начала перекладывать тарелки в буфет.

– Может, и так. Кто знает? Я просто хочу уехать от родителей.

– Тюрьма на Мейпл-стрит, дом 412, – хихикнула Джанет. – Темница Линор.

Она взяла коробку, подписанную «ванная», и ушла в коридор.

Даже странно, как быстро мы с Джанет перестали общаться. Мы обменялись несколькими письмами и встретились, когда я приехала на Рождество в первый год. Постепенно город поглотил ее и отделил от меня, уехавшей. Мы встретились снова в тот день, когда я остановила машину перед парадным входом Шейди-Оукс, чтобы высадить мать с двумя чемоданами и коробкой, в которой лежало несколько фотографий и Библия. Джанет вышла нам навстречу – ее некогда стройная спортивная фигура теперь заполняла дверной проем целиком, вокруг глаз залегли глубокие темные морщины, на висках, как и у меня, проступила седина.

* * *

Теплым летним утром, на несколько дней раньше, чем планировали, мы отправились в Бостон, потому что я хотела еще провести время с тетей Джун. Она собиралась показать мне город перед тем, как я заселюсь в общежитие, и обещала ужины, экскурсии и разговоры, приличествующие студентке колледжа. Когда мы пересекли мост и въехали в город, направляясь на юг, я опустила стекло и вдохнула запахи – выхлопных газов, скошенной травы, цветов и мочи. Я уже бывала в Бостоне – приезжала на выходные к тете Джун или на беседу к Элис, но сейчас все ощущалось иначе. На несколько лет этот город должен был стать мне домом. Город, как и человек, становится особенным, когда собираешься с ним сблизиться. Мне хотелось запомнить каждый уголок, каждую трещинку, увидеть все до единого здания, мосты, парки и всех идущих по улицам людей.

Тетя Джун жила в районе Джамейка-Плэйн с бессмертной золотой рыбкой по имени Анри.

– Не Генри, а Анри. Это, в конце концов, французская рыбка.

Она повторяла эту шутку, сколько я себя помню.