Сборщики ягод - Аманда Питерс
– Норма. – Она потащила меня прочь от собирающейся толпы и от приближающегося к нам мужчины.
– Тетя Джун, что случилось?
– Мне нехорошо. Нам надо уходить. – Тетя Джун покраснела и озабоченно подняла брови.
– Хорошо, пойдем.
– Рути! Подожди!
Тетя Джун шагнула мне за спину, закрывая меня от мужчины. Мы шли быстрым шагом. Сзади раздался молодой женский голос:
– Бен, ты куда?
Тетя Джун еще ускорила шаг и оглянулась через плечо на нагоняющего нас мужчину. Я тоже оглянулась – его карие глаза были устремлены на меня. Мы успели перейти через дорогу прежде, чем он догнал нас. Чувства начали возвращаться ко мне, как только нас разделила толпа, марширующая по улице. Мы уже почти бежали, и тетя Джун по-прежнему крепко держала меня за руку. Я снова оглянулась: мужчина уже исчез в длинной колонне протестующих. Но даже сквозь бой барабана и гомон толпы я по-прежнему слышала его крики:
– Рути! Пожалуйста, Рути!
В его голосе было такое отчаяние, что мне хотелось уверить его, что он обознался, но тетя Джун втащила меня в узкий переулок за домами, уставленный мусорными баками.
– Это было странно, правда? – На ее лице читалась тревога, хотя она пыталась спрятать ее за кривоватой улыбкой. – Давай пойдем в сторону дома, а по дороге купим чего-нибудь выпить. Я угощаю.
Стоя посередине переулка, пока тетя Джун переводила дыхание, мы смотрели на проходящую по улице колонну демонстрантов, но человека по имени Бен нигде не было видно.
Не доходя нескольких кварталов до дома тети Джун, мы зашли в ирландский бар. Во рту у меня пересохло, глаза защипало в полумраке после солнечного света, а от холодного кондиционированного воздуха по коже побежали мурашки. Тетя Джун взгромоздилась на барный табурет у стойки, я села рядом. В заведении пахло жареной картошкой и бургерами на гриле. Тетя Джун заказала нам тарелку картошки на двоих, два бокала пино гриджо и два стакана воды. Она пригубила вино, а я жадно выпила всю воду. Тете не сиделось на месте – так вела себя мать, когда мне снились странные сны или я опаздывала на пять минут из школы. Она поворачивалась на табурете каждый раз, когда кто-то входил в бар, и расслаблялась, только когда за ним закрывалась дверь.
– Все нормально, Тыковка?
Я кивнула, не отрываясь от третьего стакана воды. Бармен поставил перед нами тарелку с картошкой, и тетя Джун попросила принести уксус.
– Все хорошо. Просто странно. Тот парень вел себя так, будто знает меня.
– Наверное, ты похожа на какую-то его знакомую. – Она улыбалась, но ее обычно уверенный голос дрогнул.
– Видимо, так. – Я отпила вина и сморщилась от кислого вкуса. – Вино что надо.
– Дареному коню… Я угощаю.
Тетя Джун рассмеялась, и тревога начала рассеиваться – я почувствовала, как расслабляются мышцы и разжимаются стиснутые зубы.
– А против чего они протестовали-то? Я так и не спросила.
– Против несправедливого обращения. Мы были не слишком добры к индейцам.
Бармен, услышав разговор, повернулся к нам.
– А мне кажется, более чем добры. Им помогают, раз уж они сами не в состоянии себе помочь. Чего им еще надо?
– О, милый, ты, пожалуй, лучше знай подливай.
Тетя Джун поставила на стойку пустой бокал и подтолкнула его к бармену. Тот пожал плечами и налил ей еще. Мы просидели там весь день – ели орешки, потом заказали еще картошки, но уже с чизбургером, разрезанным на двоих пополам. Честно говоря, я мало что помню после четвертого бокала вина, разве только, что рассказывала тете Джун о своей детской подружке – подружке, о которой забыла после того, как меня отпустили в лагерь с Джанет.
– Когда я была маленькая, у меня была воображаемая подружка, – язык у меня заплетался, и я потянулась за стаканом воды.
– Как и у большинства детей. У твоей матери была воображаемая мышка, и она обвиняла нас, что мы хотим ее убить, если мы садились на «ее стул». – Она рассмеялась при этом воспоминании, хотя мне было сложно представить, что мать когда-то обладала воображением.
– Ее звали Рути. – Я сделала глоток воды и смотрела на стекающие по стакану капли конденсата. Тетя Джун заерзала на табурете. – Тебе не кажется это странным? Мою воображаемую подружку звали Рути, и тот мужчина тоже назвал меня Рути.
– Просто совпадение. – Тетя вытерла руки салфеткой.
– Да, наверное. – Открылась дверь, и в полутемный бар ворвался свет. – Немного безумное, пожалуй.
– Тыковка, я хочу тебя кое о чем попросить, а ты должна пообещать, что сделаешь. – Она попросила еще вина. – И не спрашивай меня почему. Клянешься?
– Клянусь. – Я зацепилась своим мизинцем за ее.
– Никогда не рассказывай матери о том, что произошло сегодня.
– Хорошо, – замялась я. – Но почему?
– Я же сказала не спрашивать почему. А ты поклялась.
Я пожала плечами и допила остатки воды. Тетя Джун расплатилась с барменом, одним глотком опустошила бокал и спрыгнула с табурета. Не помню, как мы дошли до дому, но помню, что проснулась среди ночи и меня рвало в унитаз в тесном туалете. Кафельная плитка приятно холодила кожу, и тетя Джун нашла меня там уже перед рассветом и помогла вернуться в постель. Мне приходилось выпивать и раньше, но тогда я впервые по-настоящему напилась. А воспоминание о том дне, о мужчине с темными глазами и именем Рути на языке, оказалось запрятанным, засунутым куда-то на задворки сознания на десятилетия, как и многое другое, что я должна была бы помнить, но не помнила.
Два года пролетели быстро, ведь чем старше становишься, тем быстрее идет время. Когда курсы стали более специализированными, а группы меньше, большинство занятий вместе со мной посещали одни и те же люди: Анжела, поэтесса, безумно влюбленная в другого поэта по имени Эндрю, явного гея, в свою очередь влюбленного в профессора Уолтерса; девушка со странным именем Тринити, одержимая Габриэлем Гарсиа Маркесом и выбравшая двойную специализацию – английская литература и испанский язык, – чтобы когда-нибудь прочитать его в оригинале; а также Джорджия из Джорджии, недовольная таким созвучием и предпочитавшая свое второе имя, Дезире. Она любила южную готику и безуспешно пыталась привить мне любовь к Фолкнеру. Мы с Дезире стали подругами на почве общей любви к тишине и одиночеству и проводили время вместе без особых разговоров и шума. Я никогда не спрашивала, почему ей так по душе тишина, а
