Мои друзья - Хишам Матар

– Ты в «скорой» совсем слетел с катушек, – сказал я.

– Откуда ты знаешь? – Он смотрел на меня с искренним недоумением.

Я рассказал, что тоже был там. Он заявил, что теперь это неважно. И рвался пересказать мне все, что успел узнать.

– После стрельбы посольство оказалось в осаде. На десять дней. Можешь поверить? А потом под предлогом дипломатического иммунитета Тэтчер позволила всем, включая ублюдков, расстрелявших нас, покинуть страну.

– Полагаю, это разумно, – сказал я, не имея сил возмущаться.

Я поймал удивленные взгляды медсестер, заметивших, что мы болтаем.

– Дипломатический иммунитет, поцелуй меня в задницу, – прошептал Мустафа. – Вертел я на члене Железную леди. – Он пересел на край моей койки. – Двенадцать человек подстрелили. – Не успел я открыть рот, как он перебил: – Да! Ты должен знать факты, прежде чем говорить. Одиннадцать ливийцев, все студенты, но никто – ни один человек, представляешь? – не умер. Доказательство того, что Бог хранит нас. Тебе и мне досталось больше всех, у остальных легкие ранения – царапина или пуля в ноге или руке, ничего серьезного. Некоторых отпустили в тот же день. Твои раны, дружище, самые опасные.

– А двенадцатый? – спросил я. – Ты сказал, подстрелили двенадцать человек.

– Тебе никто не рассказал? – поразился он. – Ее звали Ивонн Флетчер, полицейская, всего двадцать пять лет. На все воля Божья. – Он положил ладонь на матрас рядом со мной. – Помилуй ее Господь. Павшую в нашей битве. Ни в чем не повинную.

– О чем ты?

– Она умерла через несколько часов. Мученица за наше дело. – Чуть помолчав, он продолжил:

– Это запросто могли быть ты или я.

Слова «павший», «битва», «невинный», «мученик», «рок», «ты», «я» сыпались друг на друга, громоздясь бессмысленной кучкой.

У меня имелись собственные слова, острыми лезвиями засевшие во рту, способные располосовать мой язык. Я боялся произнести их и боялся не произнести и знал: их, как и все по-настоящему важные вещи, нельзя отложить или сохранить, чтобы использовать позже. Если сейчас упущу возможность, думал я, придется вечно нести груз этих невысказанных слов. Звучащих во тьме.

Тут Мустафа чуть поостыл. Взгляд его потеплел. Может, он вспоминал про Эдинбург и понимал, что я тоже об этом думаю. Что парни из нашей группы, особенно стукачи, уже сложили, наверное, два и два. Я представлял, как поздно вечером они обсуждают новости, жарко спорят, подогреваемые злостью и восторгом, а может, втайне испытывают облегчение, как те, что боятся исчерпать темы для беседы на тусовках и, медленно проезжая мимо места аварии, рассказывают, что лично знали двоих пострадавших. Они с радостью выложат детали, которые в ретроспективе, оказывается, предсказывали случившееся: нашу склонность к чтению, что мы были книжными парнями, вечно нас видели с книгами под мышкой, что даже по выходным мы торчали в кафе и читали там и по вечерам никогда не выходили из дома, не затолкав в карман куртки какой-нибудь тонкий томик, как оружие. Скажут, что мы боялись реальности. А, как известно, если читать слишком много, это нарушает психическое равновесие, путает мозги и все такое. Представил Саада: он хотя и сочтет обязательным участвовать в подобных обвинительных заседаниях, но ограничит свой вклад до минимума. Уверен, он не сознается, что Мустафа спрашивал у него совета про отель, поскольку тогда и на него пало бы подозрение.

– В новостях сообщают об этом каждый день, – сказал Мустафа. – Все время появляются новые подробности. В тот момент, когда в нас стреляли, Каддафи приказал войскам окружить британское посольство, угрожая держать в заложниках всех британских граждан в Ливии, если здешним сотрудникам посольства не позволят беспрепятственно покинуть страну. Правительство Тэтчер прогнулось. Я с того времени весь извелся, думая ровно то же, что ты сейчас, – что как только мы встанем на ноги, нас отправят домой.

Способность Мустафы читать мои мысли казалась столь же сверхъестественной, сколь и неизбежной. Я должен провести четкую грань между нами, сказал я себе, чтобы он не мог видеть меня насквозь.

– Но не переживай, никто нас не тронет. Двое представителей от «Международной амнистии», мужчина и женщина, приходили сюда и наводили справки и про тебя тоже. Они сказали, что у нас обоих очень убедительный случай для получения политического убежища. Почти наверняка, сказали они.

Я прикрыл глаза.

– Тебе надо отдохнуть, – сжалился он и вернулся на свою койку.

20

Родители наверняка слышали новости, смотрели по телевизору. Узнали ли они меня по одежде? Наверное, сходили с ума от беспокойства. Вплоть до последнего времени я отправлял им по открытке каждую неделю. «Мы взяли за правило, – рассказывала мама в одном из писем, – что никто не читает, пока мы все втроем не усядемся за столом. Так, чтобы никто не жаловался, что он первый или последний». У мамы очень развита интуиция. Однажды я в школе упал на лестнице и рассек нижнюю губу. Кровь хлестала, и я потерял сознание. А когда очнулся, мама была рядом. Никто ей не сообщал. Но эта способность имеет свою цену. Мама почти постоянно в тревоге. Я слышал, как дядя Усама, ее младший брат, сказал как-то: «Тебе нужно чуть отпустить вожжи» – и как она ответила: «Не могу», произнеся это очень категорично, но одновременно и с ноткой сожаления. Мама вполне была способна, руководствуясь исключительно интуицией, шестым чувством, потратить кучу денег на звонок в университет, потребовав, чтобы я сам перезвонил ей.

Я попросил у сестры Клемент бумагу и конверты. Предпринял несколько попыток сочинить письмо домой. В голове было абсолютно пусто. Вскоре сестра Клемент вернулась.

– Лучше поторопитесь, не то пропустите почтальона, – посоветовала она.

На письме будет лондонский штемпель. И как это объяснить? Я решил черкнуть короткую записку Ране.

Дорогая Рана,

Я в Вестминстерской больнице в Лондоне, но со мной все в порядке. Придется пробыть тут еще какое-то время. Не знаю, как долго. Может, неделю, или две, или три. Пожалуйста, не говори никому. Кроме, может, проф. Уолбрука, но только если он спросит. Если он спросит, прошу, убедись, что он понимает, что никому больше рассказывать нельзя.

Скучаю,

Халед

Я заклеил конверт, стараясь не дышать. Я видел свои швы, аккуратными крестиками идущие непрерывной волнистой линией прямо от правого соска через весь бок и останавливающиеся в нескольких дюймах от позвоночника. Я чувствовал, как они натягиваются, будто поскрипывающая пеньковая веревка, растянутая до предела. Я старался дышать как можно более поверхностно и ждал. Едва отступала одна, как власть захватывала иная, гораздо менее внятная