Мои друзья - Хишам Матар

отец дотянулся до меня через этого человека. И едва не разрыдался опять.

Боковые улицы начали заполняться народом. Раненые демонстранты лежали на асфальте, их дрожащие стоны напоминали мольбы неверных. Полицейские и агенты в штатском сновали вокруг. Человек за моей спиной чуть откинулся назад, моя голова покоилась у него на груди. Мужчина в окне мирного дома напротив все так же наблюдал за происходящим. Я услышал рокот вертолета. Дышать было трудно. Что еще хуже, я и не хотел этого делать. Теперь, похоже, для дыхания требовалась особая вера.

– Уже скоро, – повторил мужчина, словно утешая ребенка. – Я сниму балаклаву, парень?

Я помотал головой, и он больше не спрашивал.

Появился санитар, и они вместе с мужчиной уложили меня на носилки. Теперь я увидел, что мой спутник, человек, который поддерживал меня все это время, был полицейским. На мгновение он наклонился, и мы оказались лицом к лицу. Какое удивительное лицо, подумал я, совершенно необыкновенное, я таких никогда не видел. В нем не было особенно ярких черт. Наверное, я даже не узнал бы его, столкнись с ним на улице. Однако оно напоминало все другие лица, включая мое собственное. Именно так, хотя я отлично видел, что он совсем на меня не похож. Я узнавал в нем свою мать, отца и Суад. Видел Рану, Мустафу, профессора Уолбрука и, хотя я еще не встречался с ним, был уверен, что и Хосам Зова в нем тоже где-то есть. Я узнал человека, который продавал газеты и сладости рядом с моей школой в Бенгази. Моих детских друзей. А потом увидел другие лица, которых не знал. Некоторые – уродливые и жуткие. А потом явилось и оно, лицо, царившее над моим детством, лицо Вождя, которое стремилось стать всеми лицами сразу.

– Теперь можно снять? – спросил полицейский, имея в виду балаклаву.

Я вновь потряс головой и прошептал:

– Пожалуйста, не надо.

Рядом шумели лопасти вертолета. А я все еще таил надежду, что улизну неопознанным, смогу закончить образование, получить диплом и вернуться домой. Никто ничего не узнает. Люди будут обсуждать этот день, а я прикинусь, что совершенно не в курсе. «В самом деле? Но как ты мог это пропустить? Это же было во всех новостях», – скажут они, а я объясню, что был слишком занят учебой, что писать диплом на языке, который тебе не родной, чертовски трудно, особенно по литературе, где, естественно, основной предмет исследования сам язык, а каждый язык – это отдельная река, со своим собственным истоком, экологией и течением. Я объяснял бы все это и повторял, какая это чертовски сложная работа, потому что нужно обрести внутри себя дух иной культуры, а для этого часть тебя должна умереть.

Меня закатили в машину скорой помощи, полицейский забрался следом.

– Как тебя зовут, сынок? – спросил он. – И твоих ближайших родственников здесь, в Великобритании?

– У меня тут нет никого, – сказал я, а потом назвал первое имя, которое пришло в голову: – Рана Ламессе. Студентка-архитектор. Университет Эдинбурга.

– Ламессе, так правильно пишется? – уточил он и почти сразу махнул рукой: – Неважно.

Санитар, ни о чем не спрашивая, стянул мою балаклаву. Полицейский посмотрел на него, потом на меня. На пару секунд задержал взгляд на моем лице, а потом вылез из машины. Прежде чем дверь захлопнулась, я услышал, как он сказал: «Удачи, сынок».

Только когда мы тронулись и взвыла сирена, я заметил, что не один тут. На носилках рядом лежал еще человек. Он как будто разговаривал сам с собой. Голос доносился издалека, а потом вдруг невыносимо близко и громко. Я приподнялся на локте и увидел Мустафу. Они знали, что мы пришли вместе? Откуда им это стало известно?

– Лежи спокойно, – раздраженно рявкнул санитар.

– Я его знаю, – прошептал я.

– Тебе нельзя говорить. У тебя ранение в грудь, – объявил он прямо над моей головой.

Он был очень молод и, наверное, напуган, но его громкий и нервный голос взбудоражил Мустафу, и тот принялся выкрикивать бессвязные оскорбления по-арабски:

– Грязные ублюдки, головорезы, бандюги… – Он остановился перевести дыхание, голос сорвался, Мустафа заплакал и тихо, словно разговаривая сам с собой, проговорил: – Покажи мне лицо свое, мама, приди за мной, целую ноги твои.

Мои глаза налились слезами. Тогда я понял, что за всем, что думал и чувствовал, не только после стрельбы, но с того самого дня, как родился, всегда стояло имя моей матери. Я снова увидел очертания ее руки, контуры щеки, нежное и сильное основание шеи, где начинаются ключицы. Клянусь, я почувствовал запах ее духов. Она была там, в машине скорой помощи, рядом со мной. Я обернулся, и санитар прижал мои плечи к носилкам.

– Пожалуйста, сэр, – повторил он.

Боль расползалась из глубины груди по всем уголкам тела. Она утверждала свою страшную власть, пока не оказалась и впереди, и позади меня, разрастаясь в обоих направлениях, в то время как я пытался перевести дух между волнами боли.

Мы прибыли, меня выкатили головой вперед и стремительно повезли по длинным коридорам. Вдоль стен выстроились бесчисленные люди, и все они неумолимо пялились на меня. А потом я остался один, в тупике. Появился человек. Он выглядел чересчур молодо для врача. На мне была только расстегнутая куртка, свободная рубаха, а под ней футболка, но он долго возился с моей одеждой. Потом ушел и вернулся с парой больших ножниц с ярко-желтыми ручками и принялся бледными, трясущимися руками разрезать ткань, беспрерывно повторяя «простите» по мере продвижения вверх. Время от времени холод стали касался моей кожи, но в целом он неплохо справился с работой. Когда наши глаза встретились, он, кажется, испугался. Я следил за его лицом, пока он разглядывал мои раны. Никогда не забуду, что случилось дальше. Из всех событий того дня это единственная деталь, о которой я не в силах думать. Склонившись надо мной, держа трясущимися руками перекрестие открытых ножниц над моей грудью, молодой доктор повернул голову в сторону и завопил во весь голос: «Сюда!» Он повторял это слово снова и снова.

18

За все годы, прошедшие с той стрельбы, я никогда не возвращался на Сент-Джеймс-сквер. Можно всю жизнь прожить в городе, избегая определенных мест. Я не был ни на одном ежегодном поминовении. Если я вдруг еду в такси и есть шанс, что водитель выберет путь через площадь, я прошу его изменить маршрут. Но сегодня, тридцать два года спустя, когда поезд Хосама уже, наверное, в тоннеле под проливом, я вдруг по доброй воле