Мои друзья - Хишам Матар

оказался здесь. Вот и те же деревья, только повыше. Вот место, где я стоял, место, где меня скосили. Странно, что я не помню, что было написано на плакате, который я выбрал из кучи. СВОБОДУ СТУДЕНТАМ, ДОЛОЙ ТИРАНА, СВОБОДА ИЛИ СМЕРТЬ – это, помнится, некоторые из предлагавшихся вариантов. Между протестующим и его транспарантом существует огромная дистанция, и в этом разрыве умещается вся история политики. Вскоре после того, как мы протолкались в первые ряды, я положил свой транспарант около ограждения и оставил его там, не чувствуя потребности объясняться. Потом и Мустафа сделал то же самое. Сегодня эта деталь поражает меня. Меня осеняет, что если бы я тогда сказал ему, что ухожу, он двинулся бы следом, свернул за угол, мы сняли бы балаклавы и сошлись на том, что уже внесли свой вклад.

Очнувшись после операции, я не чувствовал конечностей. Понятия не имел, где я и как здесь оказался. Медленно припоминал, как ливийский чиновник орет мне в ухо: «Считаешь себя мужчиной? Так дай мне увидеть, как ты снимаешь чертову маску». Я был убежден, что комната без окон, в которой я нахожусь, спартански обставленная и наполненная механическим жужжанием, расположена в недрах тюрьмы в Триполи. Я потерял сознание на допросе, поэтому у них не осталось иного выбора, кроме как прерваться и ждать, пока я очнусь. Я знал, что виновен, но не мог вспомнить в чем, и это меня пугало, потому что я очень хотел сознаться. Они вернутся, думал я и был уверен в этом, как в самых базовых принципах жизни. Но что это была за жизнь? Куда она шла? Она определенно мне не принадлежала. Как только я достаточно оправлюсь, чтобы встать на ноги, напоминал я себе, вопросы возобновятся. Я думал, думал и думал, копая песок в пустыне в поисках воды, чтобы дать им хоть что-нибудь, каплю доказательства, которая потом превратится в струйку. И именно этот образ вернул меня к картине моей собственной крови, стекающей в водосток. Я начал всплывать, одинокий пузырек, поднимающийся на поверхность после кораблекрушения.

Вошел врач и сказал:

– Привет, Фред. Рад, что ты очнулся. Как чувствуешь себя? – Он рассказал, что в меня попали две пули. – Очень близко к сердцу. Тебе очень повезло, Фред.

Я хотел сказать, что меня зовут не Фред и потому все, что он сообщил, должно быть, адресовано другому человеку. Но я не мог говорить. Врач не сказал ничего особенного, но от его улыбки мне захотелось плакать.

Рядом с доктором стояла медсестра. Она была красивая, такая красивая, что все это казалось выдумкой, как будто актрису пригласили сыграть роль. Когда доктор ушел, она еще задержалась. Я хотел задать ей один вопрос. Очень важный, но я не мог его сформулировать. Получилось, только когда она уже ушла. Вопрос касался наших представлений о пулях, что в кино их часто изображают как награду, почетный знак. Герой или злодей получает пулю, и время останавливается. Мы смотрим, как он хватается за рану, корчится на земле или картинно падает с большой высоты через окно, с балкона или с моста прямо в реку. Вся его жизнь вела к этой кульминации, финальному всплеску. А потом все вновь приходит в движение, правда же, хотел я сказать прекрасной медсестре, жизнь продолжается, правда же, точно такая же, как раньше. Я хотел спросить медсестру, что случилось с молодой женщиной-полицейским, той, что лежала на асфальте, на боку, словно собралась вздремнуть.

19

Теперь я был Фред. Нам всем дали вымышленные имена, велели отзываться только на них и сказали, что мы никогда не должны раскрывать свои подлинные личности и что это ради нашей же безопасности. Чтобы помочь нам запомнить, полиция выбрала короткие односложные имена.

Настоящая фамилия медсестры была Клемент. А звали ее Рэйчел. По мере того как шли дни и мое сознание обретало равновесие, она становилась менее ослепительной и потому еще более привлекательной. Когда она уставала или была завалена работой, ее щеки, губы и уши становились ярко-розовыми. Когда она улыбалась, большая часть улыбки пряталась в глазах. Иногда, думая, что я сплю, она бережно подтыкала простыню, точными движениями, как опытный повар, разделывающий рыбу.

Меня последним перевели в палату для выздоравливающих. Едва я появился на пороге, Мустафа и остальные пациенты принялись аплодировать, но вяло, и вскоре аплодисменты стихли. В палате у дверей всегда сидел на страже полицейский, иногда он читал газету, а иногда просто таращился в длинное пространство комнаты или в окна, расположенные в ряд над нашими головами. Когда дежурство заканчивалось и коллега приходил на смену, они шепотом перебрасывались несколькими фразами.

Моя койка стояла ближе всего к полицейскому, в начале палаты, а с другой стороны от меня лежал Мустафа, только теперь он был Том.

Мои немногочисленные пожитки, упакованные в прозрачный пластиковый пакет, лежали на тумбочке. Бумажник, маленький приемник, подаренный отцом, и «Лондонское книжное ревю», которое я оптимистично купил на нашем окольном пути к Сент-Джеймс-сквер в утро демонстрации. Кровью был испачкан только один уголок коричневого кожаного бумажника. Странно, но если не считать нескольких замятостей, «ЛКВ» остался невредимым. И приемник, который был со мной всю дорогу, работал идеально, индикатор батареи горел ярко и не мигал.

– Я проследил, чтобы тебя положили рядом, – сообщил Мустафа по-арабски.

Подошла медсестра и с улыбкой сказала:

– Ваш друг постоянно спрашивал о вас. Иногда каждый час. Практически сводил нас с ума.

– Прошло одиннадцать долгих дней, – укорил ее Мустафа, словно бы разочарованный работой больницы. Увидев мое лицо, он удивился: – Ты что, не знал?

Правда в том, что я не знал, не подозревал, что прошло столько времени. Я полагал, что провел в реанимации максимум четыре-пять дней.

Остальных шестерых ливийцев в палате мы не знали. И они друг с другом, кажется, не были знакомы. С самого начала между нами возникла некоторая настороженность.

Мы с Мустафой обсудили свои ранения. Он получил пулю в живот, она прошла навылет, ничего не задев. Мустафа выглядел довольно неплохо и постоянно пребывал в приподнятом настроении. Я подумал, может, он ожидал чего-то подобного и теперь, когда все уже случилось и вроде обошлось, испытывал облегчение и даже немножко радовался, что Бог, или судьба, или рок, или что там еще решает такие вещи, пощадил его. Все его поведение отмечено было той едкой жизнелюбивой бодростью, которая свойственна людям, пережившим катастрофу. Разница между тем, каким Мустафа стал сейчас, и тем, каким я видел его в последний раз в