Первый Выбор - Канира

слишком серьёзно относитесь к себе. Эволюция, изменения, будущее Творения… — Она помахала руками в воздухе. — А что если это просто игра? Что если всё, что происходит — лишь развлечение для сил, которые мы не можем понять?

— Ты не веришь в это, — заметил я.

Она перестала смеяться:

— Нет. Не верю. Вы не поймёте Отца и Мать сколько бы не старались. Но иногда притворяться помогает. Я понимаю.

Мы снова погрузились в молчание. Далеко внизу сирены полицейских машин прорезали ночную тишину — обычная симфония этого города. Города, где порядок и хаос сражались каждую ночь в бесконечном танце. Готэм…

— Расскажи мне о нём, — сказал, кивнув в сторону, где исчез Джокер.

Сумасшествие вздохнула, и её дыхание материализовалось в виде мыльных пузырей, которые лопались в воздухе:

— Он интересный. Смертный, который принял безумие не как проклятие, а как освобождение. Большинство людей борются со мной, пытаются сохранить рассудок. Он… он обнял меня.

— И что ты чувствуешь к нему?

Она долго не отвечала, наблюдая за тем, как её мыльные пузыри превращаются в маленьких рыбок, которые плавают в воздухе.

— Родство, — сказала она наконец. — Он понимает. Понимает, что его мир настолько абсурден, что единственным разумным ответом на него является безумие.

— А он влияет на тебя?

Вопрос заставил её вздрогнуть. Впервые за всё время разговора в её глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

— Не влияет. Отражает, — прошептала она. — Он как зеркало, Михаил. Зеркало, которое показывает мне части себя, которые я предпочитаю не видеть.

— Какие части?

— Разрушительные. — Она обняла себя руками, и платье из пузырей стало темнее. — Ты ведь знаешь, что моё безумие может быть… созидательным. Художники, писатели и поэты, провидцы — все они черпают из моего колодца. Но Джокер… он показывает мне другую сторону. Ту, которая уничтожает ради самого уничтожения.

Я почувствовал, как в груди сжимается эмоции. Сумасшествие — одна из самых непредсказуемых сил в Творении, но она никогда не была злой. Она была хаосом, но хаосом нейтральным. Если Джокер действительно пробуждал в ней разрушительные импульсы…

— Дельта, — сказал я мягко, используя её старое имя, — ты должна быть осторожна.

— Осторожна? — Она повернулась ко мне, и в её голосе прозвучали нотки истерии. — Михаил, дорогой, осторожность — это то, что отделяет безумие от скуки. А я не могу позволить себе быть скучной.

— Но ты можешь позволить себе быть разрушительной?

Вопрос повис в воздухе между нами. Сумасшествие смотрела на меня долгим взглядом, в котором боролись различные эмоции.

— Ты чувствуешь вину, — сказала она внезапно. — Всё это время ты чувствуешь вину за то, что случилось со мной.

Я не мог отрицать очевидное. Я не отвёл взгляд.

— Да.

— Хорошо. — Она кивнула, как будто моё признание что-то решило. — Тогда ты поймёшь, почему я не пришла на ваше собрание.

— Не понимаю.

— Потому что я боялась, — призналась она тихо. — Боялась увидеть тебя. Боялась, что ты попросишь прощения. Боялась, что я его приму.

Её слова ударили меня сильнее любого удара. Я всегда считал, что Сумасшествие винит меня за то, что произошло. За тот момент, когда я позволил ей, тогда ещё Счастье, прикоснуться к всезнанию. За то, что эта встреча с абсолютной истиной сломала её разум.

— Дель…

— Нет! — прервала она меня резко. — Не смей извиняться. Не сейчас. — Она встала, и её платье засветилось яркими красками. — Я стала тем, кто я есть, не из-за тебя. Из-за выбора. Моего выбора.

— Но я дал тебе возможность…

— Ты дал мне возможность увидеть правду. Всю правду. И знаешь, что? — Она засмеялась, и в этом смехе было больше боли, чем веселья. — Это было прекрасно. Ужасно и прекрасно одновременно.

Я встал рядом с ней, подошёл ближе:

— Тогда почему ты злишься?

— Я не злюсь на тебя, Михаил. Я злюсь на себя. — Она отвернулась, глядя на огни города внизу. — За то, что не смогла справиться с правдой. За то, что сломалась вместо того, чтобы стать сильнее.

В её словах была такая искренняя боль, что я почувствовал, как что-то рвётся внутри меня. Всё это время я нёс в себе вину за её состояние, а она винила себя за свою слабость.

— Ты не сломалась, — сказал я твёрдо. — Ты трансформировалась.

— В что? В безумную богиню, которая может свести с ума любого одним прикосновением? — Её голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — В существо, которое не может контролировать собственную силу?

— В Сумасшествие, — ответил я просто. — В силу, которая разрушает ложные границы. В хаос, который рождает новые формы красоты.

Она повернулась и посмотрела на меня с удивлением:

— Ты действительно так думаешь?

— Я знаю так. — Я шагнул ближе к ней. — Дельта, ты думаешь, художники создают свои шедевры в состоянии полной рациональности? Ты думаешь, провидцы получают свои видения через логику?

— Но Джокер…

— Джокер — это только одна грань того, что ты есть. Тёмная грань. Но ты больше, чем любая отдельная грань.

Она покачала головой:

— Когда я рядом с ним, эта тёмная грань становится сильнее. Его безумие резонирует с моим, и я чувствую… голод. Голод разрушения.

— А что ты чувствуешь прямо сейчас?

Вопрос заставил её остановиться и задуматься. Она закрыла глаза, прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Усталость, — призналась она. — Такую глубокую усталость. Устала от того, что не могу контролировать то, что делаю с людьми. Устала от одиночества.

— Одиночества?

— Михаил, подумай. Кто может находиться рядом со мной без риска сойти с ума? — Она горько усмехнулась. — Только другие Бессмертные. А вы все настолько серьёзные, настолько сосредоточенные на своих обязанностях…

Я начал понимать. Сумасшествие не просто привлекал Джокер как отражение её силы. Он привлекал её как единственный смертный, который мог быть рядом с ней, не боясь безумия.

— Потому что он уже безумен, — понял я вслух.

— Именно. — Она кивнула. — Он не может сойти с ума, потому что уже находится там. И это даёт мне… компанию.

В её голосе звучало такое одиночество, что у меня защемило сердце. Я протянул руку к её плечу, но она отшатнулась.

— Не стоит, — сказала она быстро. — Даже ты не застрахован от моего влияния полностью.

— Я рискну.

— Михаил…

— Дельта. — Я осторожно коснулся её руки. — Ты моя сестра.