Малые Врата - Павел Гусев

и Генка не давали ему метко стрельнуть. Пока все остальные наказывали Мишкиного брата. А когда все стрелки обратили своё внимание и не растраченную злость, что распалил в них Николай на Петра, хоть и невиноват он был ни в чём, собственно говоря. Тогда ему пришлось совсем туго. Ну, так ведь частенько такое бывает, кто меньше всего виноват, тот платит больше чем виновный. И сейчас было бы именно так. Если бы молодой ратник хоть на секунду замешкался, то в него бы одномоментно ударило шесть стрел, а не четыре как в Кольку. Потому что все как один защитники Малых Врат сейчас метели в Петра и не у кого из них не было и грамма жалости к нему. Петька буквально чувствовал жгучие взгляды, что были обращены на него и это только подстёгивала молодого ратника. Хоть глаза его уже начал застилать пот, а в ногах уже появилась тяжесть. Петька всё равно продолжал свой защитный пляс, резко меняя направления то в одну то в другую сторону, то вращаясь словно волчок и подпрыгивая, чтоб пущенные в него стрелы не ударили ему по ногам. Петька даже и не думал сейчас, чтобы стрельнуть в ответ в кого-то, на это у него просто не было времени. Теперь главной задачей для него было следить за стрелками и успевать реагировать на их выстрелы. Тем более, что это было не так сложно, потому как в порыве азарта, стрелки уже стояли в полный рост. Они забыли о том, что нужно совершать скрытые перемещения, чтоб Петьки было сложнее следить за ними. И Петро этим пользовался, он не хотел сдаваться или уходить в глухую оборону. Петька намеривался подстрелить хоть одного из молодых ополченцев, возомнивших себя великими лучниками. Для этого ратник и двигался в боевом танце всё ближе и ближе к частоколу. Потому как у стены стрелкам сверху будет сложнее попасть в него. А сам он с выгодной позиции мог сбить одного из защитников, только одного, он в этом был уверен, второй раз ему не дадут натянуть лук, а стрелы с такого близкого расстояния поколотят его гораздо сильней, чем его друга. Петька это хорошо осознавал. Но если он собьёт одного из стрелков, стоящих на деревянной ограде, то это буде его победа. Вот полпути до частокола уже было пройдено, но и в колчанах стрелков стрел стало меньше чем в половину. Ополченцы, те, что были по холоднокровной, стали стрелять экономней, они поняли, что схватка переходит в следующую фазу. Если бы Ратник был настоящим лучником, то он бы мог попробовать поразить кого-нибудь на деревянной изгороди, прямо сейчас. Но Петро трезво оценивал свои возможности, и пока даже не вынимал из своего колчана стрелы, а просто продвигался вперёд, всё ближе и ближе к стене. Зрители, наблюдавшие за этим действом, поначалу, когда сшибли Кольку весело балагурили и подсказывали на перебой, что делать Петьке, но сейчас все они примолкли и смотрели во все глаза, чем же закончится эта бешеная пляска. Вот ещё один рывок и Петька уже под самой стеной, на относительно выгодной для него позиции и ему только и осталось выстрелить на опережение в того, кто первый выглянет, чуть преклонившись между зубьев частокола. Петру было всё равно в кого стрелять. Ему главное было попасть с первого раза, так как второго шанса ему не дадут. Стрела лежит на излучине лука, тетива туго натянута, Ратник готов к выстрелу.

А вот и лучник появился прямо над Петром. Молодой ратник втянул в себя воздух, чтоб немного успокоится и на выдохе дать стреле свободу. Но замер, увидев лицо лучника, то есть лучницы. Это была Маша. Петька смотрел на неё в упор, а она на него. Это было странно, но Пётр только сейчас в полной мере рассмотрел её простую, но в то же время какую-то особенно притягательную красоту. Щёчки девушки с едва заметными веснушками покрылись лёгким румянцем, из-под шлема, которой Маша сама украсила ажурным ободом, сплетённым из тонких шнурков кожи, выбилась непослушная прядь волос, соломенного цвета, закрученная в воздушную завитушку и придавала она строгому и сосредоточенному лицу девушки, очень милое и даже какое-то беззащитное выражение, словно у невинного ребёнка. «А глаза, – думал про себя Петька, – как же я их не видел раньше, вернее видел и они ему нравились, но не замечал он в них этой светло-голубой бездны, на которую можно было просто стоять и смотреть не отрываясь, целый день на пролёт, пока усталость не сморит тебя и не унесёт в страну снов». Петька решительно не мог стрелять в такую красоту, пусть даже не настоящей стрелой, пусть даже почти не натягивая тетивы, чтоб удар получился совсем слабым. Не мог и всё тут. Это было всё ровно, что ударить беспомощного, грудного ребёнка. Петька, наверное, легче бы себе отрубил руку, чем сделал это. А Маша тем временем, как-то по-женски, грациозно чуть изогнув спину, выпятив свою девичью грудь вперёд, натянула тетиву лука, до щеки и стрела с тупым туго замотанным кожей наконечником глянула Петру прямо в глаза. Но тот даже не думал не стрелять на опережение, не уврачеваться, он просто любовался девушкой. Размышляя о том, что такая красота в принципе не может причинить кому- либо боль…

И вдруг жёсткий, сильный удар в лицо вернул парня из его мечтаний прямо на землю и возвращение было очень болезненным. Молодой ратник как не странно устоял на ногах от прямого попадания в лицо. Но мгновением позже ещё одна стрела саданула Петра сзади под колено. Это была стрела Егора. Он выглянул чуть позже Маши из- за укрытия, когда парень стоял к нему боком и единственно, что не было защищено шитом и шлемом, у Петра это были ноги. Егор и пустил свою стрелу, метко как он и умел, под коленку опорной ноги. Парень упал, но стрела Егорки не нанесла такого повреждения как Машкина, она просто выбила из-под него ногу. Девкина же злая стрела шибанула Петьку в бровь ещё б немного и удар бы пришёлся ему по глазу. Глаз Петьке, конечно, бы не выбило, но синяк и боль была б гораздо больше. Петр лежал на спине прикрыв лицо руками, в него уже никто не стрелял и даже не метался, так как состязания были закончены. Машка, испугавшись за парня, быстро спустилась по верёвке к подножию частокола, склонилась над Петром, убрала руки с лица, лежавшего на земле парня.

– Глаз-то хоть цел? – испуганно