Чугунные крылья Икара - Борис Вячеславович Конофальский

человек чести стоял, опираясь на толстую трость, ждал, что скажет ему Буратино.

Буратино был вежлив, он улыбался Барере и говорил:

— Мы обдумали ваше предложение, синьор Барера. И вынуждены вам сообщить, что сумма, которую вы нам предлагаете, не соответствует действительной стоимости нашего предприятия. Не буду скрывать, что при умелом руководстве наш завод может приносить шесть цехинов в месяц.

— Парень, — в ответ улыбался Барера, — ты забываешь, что на сегодняшний день ваш завод приносит только хрен собачий. Да головную боль своим владельцам. Не так ли?

— Так, — согласился Буратино и вздохнул, — но если смотреть в перспективу, то всё не так уж и плохо. Смею вас уверить.

— А что ж, хорошо, что ли?

— Повторяю, это предприятие перспективное и сверхрентабельное. Я не буду уважать себя и даже мои партнеры не будут уважать меня, если я продам этот завод за двадцать шесть цехинов. Это невозможно.

— Чёрт с тобой, парень, я вижу, ты кусучий, сколько ты хочешь за свой самогонный аппарат?

— Шестьдесят золотых, — произнёс Буратино, надеясь, что получит однозначный отказ, — это наше условие. Выкладывайте деньги сейчас и уже завтра вы нас тут не увидите.

— Прямо сейчас? — засмеялся Барера.

— Можно и завтра, это непринципиально. Можно и послезавтра.

— Ха-ха, — продолжал смеяться человек чести, — да ты, братец, не просто кусучий, ты и вовсе наглец. Неужели ты думаешь, что мы выложим шестьдесят цехинов за завод, стоимость которого десять.

— Дорога ложка к обеду, — отвечал Буратино.

— Тебе эта ложка уже не пригодится, парень, ещё через неделю ты не сможешь продать ни одной бутылки. Ни одной. И из уважения к тебе предлагаю тридцать золотых, прямо сейчас вы получаете деньги и убираетесь отсюда ко всем чертям. Вот наше последнее слово. И никаких раздумий, никаких оттяжек. — С этими словами Барера вытащил из кармана замшевый мешочек и потряс его, — здесь ровно тридцать монет, бери и уходите. Ну?

— Нет, — вежливо отвечал Пиноккио, — нас такая сумма не устраивает.

— Ну что ж, — сказал человек чести, — ценю мужество, но терпеть не могу тупости. Прощай!

— Всего наилучшего, — произнёс Буратино.

Когда коляска Бареры скрылась из вида, Рокко спросил:

— Как думаешь, он разозлился?

— Да, брат Рокко, он разозлился, — сказал Буратино задумчиво, — и, судя по всему, сильно разозлился, но делать нечего — рубикон-то уже пройден.

— Чего? — не понял Чеснок.

— А того, что дело уже началось, скоро наступит самое веселье, а где у них склад, мы так и не знаем.

— Лука ищет, Пепе ищет, может, у них его и нету.

— А вот это выяснишь ты.

— Каким образом? — удивился Рокко. — К цыганке, что ли, сходить погадать?

— К цыганке, может, и не надо, а вот к нашему другу Джеронимо судье, наверное, стоит наведаться. И мы зря ему столько денег отвалили, что ли?

— Это можно, — согласился Чеснок. — Это разумно.

— Вот и сделай.

— Сделаю сегодня же.

Поздно вечером, вернее, даже ночью, Чеснок вернулся со встречи с судьёй и сообщил неприятное известие:

— Буратино, у нас гнида.

— Не понял, — сказал Буратино, — что значит «гнида»?

— А то, что кто-то из наших стучит. В синдикате знают, что мы получили оружие и что мы ходили к дону.

От такой информации Пиноккио просто похолодел.

— Давай-ка в подробностях, — медленно произнёс он, — чёрт, мне надо было самому сходить к судье. А то вдруг ты чего упустил.

— Ничего я не упустил, — чуть обиделся Чеснок, — сегодня к Томазо приходил Туз. И сказал ему, что нам привезли оружие. Джеронимо сам слышал, а потом они говорили о нашем хождении к дону. Томазо сказал, что с нами нужно кончать, и чем быстрей, тем лучше. Туз согласился. И ещё судья сказал, что они нас опасаются, сильно опасаются. Томазо без двух парней преданных даже в море на рыбалку не выходит. Они называют нас беспредельщиками и всех, кого могут, против нас настраивают. И ещё коммерсантами нас называют, и замусоренными.

— Понятно, — сказал Буратино, — а кого ты, Рокко, считаешь гнидой? Из наших?

— Даже не знаю, на кого подумать, — ответил Чеснок.

— Врёшь, Рокко, уже, наверное, прикинул.

— Вру, конечно, прикинул. Либо это Гопак, либо это Комар.

— А Лука? Он ведь целыми днями где-то шатается, мы его никак не можем контролировать.

— Не знаю, — ответил Чеснок, — мне кажется, что Лука честный малый.

— А Альварес?

— Нет, он честный, я в этом уверен. Он и Камбалу замочил.

— Камбалу замочил ты, а Альварес его только добил.

— Не знаю, я ему верю. Он порядочный.

— А братцы?

— Ну, в этих я уверен как в самом себе. Они тебя просто боготворят. Их, конечно, можно обмануть, туповатые они ребята, но верные.

— Тут я с тобой соглашусь, — сказал Буратино задумчиво, — так, говоришь, Туз владеет полной информацией о нас?

— Вроде да, поэтому я и считаю… — Чеснок замолчал.

— Что нас с тобой развели, как последних лохов, и подсунули нам гниду. Даже Сливу порезали.

— Ну, в общем, да.

Буратино не стал говорить, что приятель ручался за двух ребят, которых они теперь подозревали, да это было и не нужно. Весь вид Чеснока говорил о том, что он и сам об этом помнит.

— Тем не менее, — продолжал Буратино, — я не уверен ни в Луке, ни в Альваресе. Кстати, Гопак и Комар целыми днями на виду. И ночуют здесь, так?

— Да.

— Никуда не отлучаются?

— Да вроде нет.

— Вроде или нет?

— Ну, днём точно не отлучались ни вчера, ни сегодня.

— А ночью?

— Не знаю.

— Вчера ночью Серджо дежурил.

— Пойдём-ка с ним погутарим, — предложил Буратино.

Они нашли Серджо, он спал. Растолкав его, пацаны приступили к допросу:

— Серджо, ты вчера ночью дежурил? — спросил Буратино.

— Оно конечно, как мне Рокко сказал.

— Ничего подозрительного не видел?

— Нет, синьор Буратино, не видел.

— А ты, случайно, не дрыхнул? — спросил Чеснок.

— Ни за что не дрыхнул, как ты мне сказал не спать по ночам, когда дежурю, так и не сплю. Возьму себе буханку хлеба, сала, картошки, с вечера начну и ем потихоньку и не дрыхну. Глаз не смыкаю.

— А никто не уходил вчера ночью из наших куда-нибудь? — спросил Буратино.

— Нет, никто не уходил.

— Точно знаешь или просмотрел, может быть, кого?

— Точно не знаю, ночь тёмная была, хоть глаз коли, честное слово.

— Глаз колоть не будем, — говорил Буратино, думая о чём-то своём, — значит, никто не уходил, никто не приходил?

— Приходил, — вдруг сказал Серджо, — Комар пришёл под утро. Светало уже, я ему и говорю: «Ты это откуда?». Он сказал, что по нужде ходил. Я ещё подумал, куда это он по нужде ходил, море-то рядом, а он с