Чугунные крылья Икара - Борис Вячеславович Конофальский

от слабости духа в горы попёрся, вместо опохмелки.

— Что-то я тебя не понимаю, — подозрительно прищурился околоточный, — что-то ты врёшь, братец, как уж на скороде выкручиваешь. То ты не пьёшь, из-за научных статей, то ты пьёшь, аж до одури, то ты не альпинист, то тебя в горы понесло. Опять же, Жучек мне тут рисуешь с обрезами Бердана. А ну, выкладывай всё начистоту, а то плохо будет. Отвечать: кто убил Жучку?

— Негодяи.

— Зачем пошёл в горы, отвечай быстро, в глаза смотри, подлец.

— Спьяну пошёл, — струхнул Гальдини.

— Так ты же не пьёшь? В глаза смотреть.

— Так меня это… Принудили. Негодяи.

— А Жучку зачем убили, она что, пить отказалась, что ли?

— Она непьющая у меня была, а убили её из озорной подлости, чтобы меня сломить.

— А зачем ты им нужен, тебя сламывать, что ты за птица такая?

— Так я их завод обнаружил.

И нехорошо стало на сердце у Стакани от такой информации. И почувствовал, что дело имеет с человеком принципиальным.

— Какой ещё завод? — спросил он, уже зная каков будет ответ.

— Винокуренный и тайный.

— Вот как? — растягивая слова, произнёс околоточный. Он погрузился в невесёлые мысли о коррупции и коррупционерах, о хитром капитане и понял, что проблема, стоявшая перед ним в лице сторожа, весьма и весьма серьёзная.

Полицейский не знал, что предпринять. Оценив ситуацию, принял верное, на его взгляд, решение. Он не поленился встать из-за стола и позвать к себе ефрейтора Брассели. К его радости, ефрейтор ещё не ушёл на патрулирование своего участка и тут же явился к околоточному.

— Ты знаешь, кто этот человек? — приступил Стакани к делу, указывая на сторожа.

— Никак нет, но морда какая-то у него подозрительная, — сказал ефрейтор, пристально разглядывая Гальдини. — Может, ему врезать пару раз?

— Не надо мне врезать, я же не виноват, что у меня такая физиономия неадекватная, — возмутился сторож.

— Образованный, кажись? — с уважением произнёс Брассели. — Хотя, по виду, и оборванец. В общем, где-то я его уже видел, а где не знаю. Разрешите мне с ним потолковать полчасика, синьор Стакани, он у меня всю правду расскажет.

— Не надо со мной толковать, я и так всё расскажу, — пообещал сторож.

— Да, Брассели, не надо, это гражданин добропорядочный, он сам пришёл. Ты лучше сходи-ка с ним и посмотри. Он утверждает, что на твоём участке есть какой-то подпольный винокуренный завод. Говорит, сам видел, даже пил там что-то…

— Меня силком поили.

— Да его там вроде силком поили, затем силком в горы увели…

— Нет, в горы я сам ушёл, от душевного неспокойствия ввиду похмелья.

— В общем, иди и разберись.

— А чего мне ходить, ноги стаптывать, нет на моём участке никакого завода. Что я, не знаю, что ли, — заупрямился ефрейтор.

— Ну как же нет, как нет! — возмущался Гальдини. — Есть! Я, по- вашему, зачем по горам три дня бродил?

— А кто тебя, дурака, знает, я же говорю, что у тебя морда подозрительная какая-то, может ты альпинист или даже спелеолог какой- нибудь.

— Синьор околоточный, — взвизгнул сторож, — я человек законопослушный и добропорядочный, я требую оградить меня от выпадов. Я не альпинист, не демократ и, прости меня, Господи, не спелеолог какой- нибудь. Я законопослушный. Да-с!

— Ты, правда, Брассели, полегче. Полегче. Не надо вот этого вот. Что уж ты так. Выбирай, знаешь ли, выражения.

— Слушаюсь. Только эта морда пусть не врёт, что на моём участке какие-то неконституционные заводы имеются.

— Да имеются же, я знаю, могу даже показать, — настаивал Паскуале.

— Вот и хорошо, — констатировал Стакани, — так и поступим. Сходи с этим законопослушным господином, Брассели, и проверь его слова. Если завода нет, то врежь ему как следует, а если есть, то пусть он останется там и следит, а ты беги сюда за подмогой. Ты понял? — спросил Стакани и подмигнул многозначительно своему подчинённому.

— Не извольте беспокоиться, — заверил подчинённый и подмигнул в свою очередь, — всё представим в лучшем виде.

— Ну идите, — сказал Стакани. Но, оставшись один, не переставал волноваться, не смотря на то, что доверял Брассели и был уверен в его сообразительности.

Вскоре законопослушный гражданин и представитель закона добрались до места назначения и, скрываясь в кустах, пробрались на удобную для наблюдения позицию.

— Вот они, подлецы, — злорадно доложил сторож. — Ишь, негодяи, работают себе, как будто закон для них не закон, а чёрт его знает что.

— Ого, как развернулись-то, — притворно удивился Брассели, — и лошадь у них имеется, и, скорей всего, без ветеринарного паспорта.

— Как есть без паспорта, я как на эту лошадь взглянул, сразу понял, что без паспорта, — согласился сторож, — морда у неё какая-то беспаспортная, с хитрицой. С этакой издёвкой морда. И масть у неё подозрительная.

Ефрейтор Брассели посмотрел на Гальдини с некоторой укоризной, но развивать тему беспаспортной лошади не стал, а сказал:

— Ты с этого места ни ногой, ни-ни, а я за подмогой побежал. Жди, я скоро, уж мы этих хулиганов скрутим.

Он тихонько скрылся, а сторож угольного склада остался сидеть в кустах и для ободрения духа тихонько сам с собой разговаривал, глядя на завод и заводчиков:

— Не-ет, шутите! Никак у них не может быть лошадь с паспортом. Они же жулики, а откуда у жуликов лошадиные паспорта. Они эту лошадь, наверное, спёрли. И лошадь какая-то подлая, вроде как и безвинно травку себе щиплет, а вроде и косится ехидно, с вызовом, словно ухмыляется. А то как же быть по-другому, у сволочей и лошадь сволочная. Как говорится: яблоко, так сказать, от яблони… Нет, лошадь — сволочь, это факт налицо. Полностью подлая лошадь.

— Это чем же тебе лошадь не угодила? — вдруг за спиной сторожа послышался голос.

И похолодело всё тело у сторожа. И сжалась душа, так как узнал он этот голос. Узнал и от ужаса даже онемел и омертвел. Застыл:

— Лошадь, вроде, как лошадь, не хромая, не больная, зубы у неё хорошие, опять же, не старая ещё. Чем плоха? Не понимаю, — продолжал говорить человек, приснись который сторожу ночью, сон этот сторож считал бы кошмаром. — Что ты на неё взъелся? Слышь, ответь, к тебе обращаюсь.

Гальдини и рад был бы ответить, но от общего похолодания тела и полного его окаменения не мог, только дышал шумно носом да бешено вращал глазами.

— Видал, Серджо, приятель-то наш нас не признал, или брезгует с нами говорить. Не люблю я, когда мною брезгуют. Это меня обижает, — продолжал страшный человек.

Хотел Паскуале крикнуть: «Нет, нет, что вы, я не брезгую, даже рад, можно сказать, встрече» — но не