Гроза, кузнец и ветер - Олег Зенц

Она вытащила из сундука светлую льняную рубаху и полотняное платье - простое, но с вышитым по подолу узором из васильков. Платье было на вырост - для старшей дочери, но вырост пока только намечался.

- Держи, - сунула она Грозе. - Это моя девчонка в праздники собиралась носить, но ничего, ещё одно вышью. На тебе посидит свободно, зато не твои обноски.

Гроза выбралась из корытца, запахнулась в рубаху, потом осторожно натянула платье. Ткань шуршала непривычно, подол почти касался щиколоток, рукава чуть длинноваты.

- Я… как-то… - она замялась, глядя на себя, - странно.

- Странно хорошо, - оценила Любава, обойдя её кругом, как хозяйка - новую лавку. - Глаза видно, шея на месте, грязь не течёт. Уже прогресс. Стае твой отец, небось, только зубы и когти оценивает, а тут хоть на человека похожа.

Любава оглядела ее с ног до головы: волосы у девченки неожиданно оказались светлые, отмылись почти до бела, глаза - ясные, голубые.

- Ну вот, - буркнула она, - обычная девчонка. Даром что оборотень. У нас по деревне таких белобрысых с голубыми глазами десяток бегает. Если про стаю не знать - и не догадаешься.

Она ещё раз проверила, не торчит ли где грязь, дёрнула подол, чтобы сел ровнее, и только после этого удовлетворённо кивнула:

- Теперь хоть в избу не стыдно пустить, а то вошла как живой ком болотной жижи.

В глазах Грозы что-то дрогнуло, она быстро отвернулась, будто рассматривала веник у печи.

- А твои дети… - спросила она, чтобы отвлечься. - Они знают, кто я?

- Будут знать то, что я скажу, - спокойно ответила Любава. - Для них ты - внучатая племянница Агафьи. Если кто спросит - из дальнего хутора. Если кто рыпнется - у меня сковорода тяжёлая.

Она накинула девушке на плечи старенький шерстяной платок.

- Пошли. Сеновал ждёт.

Сеновал под крышей пах сухим летом - прошлогодним, но упрямо не сдающимся. Сено мягко шуршало под ногами, в щели между досками пробивался месяц, разливая серебряные квадраты по половицам.

Любава, сопя, взобралась по лестнице первой, посмотрела, что Радомир раскидал в углу сено погуще, постелил старый, но чистый холст, сверху - одеяло.

- Вот тут и ляжешь, - сказала она. - Если что заскребётся или завоет - вниз не беги, ясно? Лежи и слушай. У нас обереги стоят, да и я не из тех, кто первым в подпол ныряет.

- Я не из пугливых, - тихо ответила Гроза, устраиваясь на приготовленной постели. - Просто… непривычно. Чтобы кто-то стелил.

- Привыкнешь, - отмахнулась Любава. - У нас тут всё непривычно. И брат мой, и мечи его, и ты. Ничего, живём.

Она уже собиралась спускаться, но задержалась на ступеньке:

- Если голодная - в углу узелок с хлебом и сыром. Не геройствуй. Герои на пустой желудок плохо думают.

- Спасибо, - Гроза машинально погладила ладонью сено под собой. - И… за платье тоже.

- Вот выспишься, тогда спасибо, лестницу я уберу, чтобы тебя никто чужой случайно не нашел. - буркнула Любава, но в темноте было слышно, что она улыбается. - Спи, волчонок.

Доски тихо скрипнули, когда она спустилась. На сеновале остались только луна, шорох сена и дыхание одной девчонки, которая впервые в жизни лежала не на голой земле, а на постели, сделанной для неё человеческими руками.

Ночью же, когда вся деревня спала, по скрипучей лестнице на сеновал осторожно пробрался Милаш. Конечно, мать строго-настрого велела "к девке-родственнице" не ходить - и именно поэтому мальчишка решил проверить всё сам.

Он высунул голову в щель двери и прошептал:

- Эй, ты спишь?

Милаш зашёл внутрь и сразу понял, что гостья - наверху. Внизу было пусто: только вилы, опёртые о стойку, да пару тюков в тени. А вот сверху тихо поскрипывало сено, и в тишине угадывалось чужое, неровное дыхание.

Лестницы не было. Совсем. Ни привычной стремянки, ни даже ящика, на который можно встать. Видно, мать сняла и утащила - зная своих домочадцев.

"Ну вот, - мрачно подумал он, - сказала “не ходить” и лестницу спрятала. Прямо как будто меня знает…"

Шуметь было нельзя. Если зашуршит, треснет или грохнется - Любава прибежит так быстро, что никакая магия воздуха не спасёт. И всё же… любопытство чесалось в груди, как крапива.

Он замер посреди сеновала, глядя вверх, на тёмный обрез настила. Внутри спорили два голоса: один мамин - строгий, с ремнем и веником, второй свой - тонкий, упрямый, который шептал: "Ну ещё чуть-чуть. Просто глянуть. Вдруг ей нужно что, с попросить стесняется...".

Воздух вокруг словно сам потянулся к его ладоням. Так бывало раньше, когда он, играя, подпрыгивал выше забора или цеплялся за ветку, до которой не должен был дотянуться. Не полёт - так, толчок, подхват, короткое "подлететь" и схватиться.

- Только тихо, - прошептал он самому себе, сжав кулаки.

Он сделал шаг под самый настил, сосредоточился. Воздух под ногами стал плотнее, как упругая доска. Милаш толкнулся - и его чуть приподняло, всего на мгновение. Хватило: пальцы цепко ухватились за край доски, живот болезненно ударился о балку снизу, но он изо всех сил сдержал стон. Пара стеблей сена с шорохом упала вниз, и мальчишка замер, как мышь под кошачьим взглядом.

Тишина. Только где-то рядом, в темноте, кто-то дышал - ровно, глубоко.

Он подтянулся ещё чуть-чуть, вскинул подбородок над краем настила. Сначала увидел только темноту и размытое пятно сена. Потом глаза привыкли, и стало видно: в углу сеновала, свернувшись клубком, кто то лежал. Колени поджаты, руки под щекой, волосы растрёпаны по подушке из сена. Совсем не страшная - обычная девчонка, только напряжённая, как зверёк, который вроде спит, но не до конца верит, что здесь безопасно.

Он уже хотел шепнуть ещё раз, но не успел.

Гроза, устроившись в сене клубком, распахнула глаза и приподнялась. Повернула голову ровно туда, где висел над краем настила Милаш, и улыбнулась уголком губ - чуть насмешливо, но без злости.

- А если бы спала? - тихо спросила она. - Что б ты сделал?

- Тогда будить начал бы, - честно признался мальчишка и залез внутрь. - Я Милаш. А ты и правда бабе Агафье племянница?

- Сам-то как думаешь? - прищурилась она.

- Думаю, врёте вы все, - заявил он и гордо выпятил грудь. - А у меня дар. Ветер слушается.